Учитывая, что у нас было нечто вроде свидания, я почти сразу отметил, что в отличие от предшественниц София могла во многих отношениях выдержать сравнение с Франческой. И не только потому, что ее красота, пусть и соответствующая общепринятым канонам, была выдающейся, но и потому, что ее пылкость выдавала неукротимую и мятежную натуру, враждебную всякой семейной замкнутости. И на сей раз поверхностное сравнение с Франческой не наполняло меня холодом – наоборот, все вокруг начинало искриться. Считается, что любовь, особенно когда ее познаешь в молодости, обладает крепостью, ее не разрушить и не подорвать. Это не так. Наоборот, сталкиваясь с тем, что на нее непохоже, любовь может принимать неожиданное обличье, способствовать новым увлечениям. Я сразу догадался, что, сведя Франческу и Софию на дуэли, о которой обе не подозревали, я лишь усилил далекое воспоминание о первой и недавно возникшее очарование второй. Сколь бы абсурдным это ни казалось, ностальгия по Франческе делала тайную прогулку с Софией еще более волнующей.
Внезапно я, как заядлый педант, взялся составлять перечень наиболее заметных отличий.
Если Франческа на первый взгляд казалась интровертом, София вела себя раскованно; в то же время, если Франческа сразу тебя принимала, София умела держать дистанцию; если Франческа одевалась небрежно из безразличия, то София делала это сознательно, в знак протеста; если Франческе хотелось тебя выслушать, Софии не терпелось высказаться на самые разные темы; если Франческа выражала свои мысли в очаровательной, старинной манере,
Пожалуй, единственное, что их объединяло – и больше всего отличало от меня, – уверенность в том, что в конце концов все образуется, достаточно только захотеть. Я невольно задавался вопросом, а вдруг идеализм – династическое достояние, очередная кастовая привилегия. Возможно, лишь тот, кому дано многое, имеет право требовать большего. От себя самого и от ближнего. В общем, я ошибался, сердясь на самого себя за мелочность; чтобы смириться с ней, достаточно было назвать ее иначе – например, “право на возмещение убытков”. Поскольку я не мог мечтать о лучших мирах, я был согласен довольствоваться нашим при условии, что мне вернут несправедливо отнятое. Чтобы завоевать достойное место в жизни, чтобы наслаждаться внезапно свалившимся счастьем, мне не нужно было эмигрировать в Израиль или выступать против израильтян. Впрочем, эта мысль не мешала мне восхищаться чужим идеализмом, особенно если его воплощали страстные барышни из хороших семей.
Разговор опять свернул на амеб из нашей школы. София поинтересовалась, как я оказался в таком месте.
– В каком “таком”?
– Где полно дураков! – рявкнула она в ответ, зажигая нечто больше похожее на окурок, чем на сигарету. Я вздрогнул, подумав, что это ловушка, ухищрение, скрытый намек на школу, где мы оба раньше учились (ей это было прекрасно известно!), ненавистные и опасные следы которой я изо всех сил старался стереть.
– Да ладно, здесь вовсе не плохо.
– Ты чересчур снисходителен.
– Ну и что? Что плохого в готовности понять и простить?
– Ненавижу тех, кто всегда готов понять других. Моя мать такая. По крайней мере, старается быть такой. И уверяю тебя: она нехороший человек.
– Странно!
– Что?
– Теоретически тебе должно быть легко в подобном обществе.
– В каком обществе?
– Избранном, близком к церкви, аристократичном.
– Значит, тебе известно, кто я?
– Твое имя у всех на устах.
– Если так, то и твое тоже.
– Мое? Правда? – Я снова вздрогнул.
– Не прикидывайся наивным.
– Не знаю, о чем ты.
– Ты в зеркале себя видел? Все, что ты делаешь, привлекает к тебе внимание. Ты как будто только что вернулся с охоты. Один мой старенький дядя одевается так же, но он живет в Йоркшире, болен подагрой, и ему под девяносто.
Я запротестовал, сказав, что она сама выглядела как
