Я уже прожил достаточно, чтобы знать: насмешка всегда срабатывает, особенно с девушками, которым все вздыхают вослед. Со времен елизаветинского театра какой знатный персонаж не просил своего шута открыть хотя бы часть правды? Не то чтобы я сказал настоящую правду. В очередной раз, сохраняя статус серийного симулянта, я притворился искренним. Мне были неизвестны иные способы произвести впечатление на девушку вроде Софии, ежели таковые вообще существуют. Хотя, судя по ее реакции, я не был уверен, что попал в яблочко.
– Тебе не холодно? – спросила она, заметно раздраженная.
По понятным причинам шарф и пальто я оставил в школе. Стоял мартовский день – солнечный, но холодный и ветреный, в такие дни хорошо гулять с девушкой, если вы оба должным образом утеплились. В общем, мне в моем коверкотовом пиджачке грозила серьезная простуда.
– Ничуть.
– Теперь ты надо мной издеваешься?
На самом деле нет, я не врал. Благодаря сложному метаболическому процессу мой организм, не рассчитывая на обычную защиту, получал необходимое тепло от сжигавших меня изнутри эйфории, возбуждения и удивления – все это грело не хуже, чем пуховик или печка.
Так, заболтавшись, мы дошли до пьяцца Сант’Инь-яцио. Признаюсь, мне нелегко возвращаться в тогдашний Рим, стараясь не замечать, насколько он отличается от сегодняшнего, откуда я упорно отказываюсь уезжать. В каком-то смысле, хотя мне и тяжело это признать, тогдашний Рим был некрасивым, неухоженным и заброшенным: патрицианские палаццо постепенно разрушались под многовековыми слоями плесени и копоти; не было фонтана, обелиска, старинной лавочки, вокруг которых не толпились бы припаркованные вопреки запрету машины; не было живописного уголка, который бы не портили горы мусора. Почему же, когда я возвращаюсь в памяти в то мартовское утро и во многие другие похожие дни, город ослепляет меня, как никакой другой, как больше уже не случалось? Слишком просто списывать все на пресловутую обманчивость памяти: на тщательную маскировку, при помощи которой она приукрашивает воспоминания, чтобы те сложились в утешительную общую картину, которую любят рисовать себе люди. Меня можно упрекнуть в чем угодно, но не в снисходительном отношении к собственному прошлому: уверяю вас, ничто не способно его облагородить, даже удаленность и ласковое забвение. Поэтому я обычно доверяю собственным впечатлениям о прошлом: они, если так можно сказать, искреннее и подлиннее меня самого. Так что верьте мне, когда я говорю, что тогдашний город был
Хотя в нашем распоряжении было множество площадей, София выискала ту единственную, которая благодаря ярким краскам восемнадцатого столетия представляла собой спасительный и радовавший глаз оазис среди окружающей серости и разложения. Охра и оранжевый цвет текучих, изогнутых фасадов так сияли, что казалось, будто штукатурка была пышной, как марципан; вокруг царила метафизическая атмосфера придворного театра.
Бар, куда мы зашли подкрепиться (с самого начала тайная цель нашего
– Добрый день, Вальтер! Голубчик, сварите нам кофейку?
Никто из моих знакомых так не выражался. В речи Софии проявлялись ее социальный статус и воспитание, как бы она ни старалась скрыть их за грубоватыми манерами и потоком ругательств. По крайней мере, в этом мы были похожи: она тоже пыталась казаться той, кем не была и никогда не станет. Она тоже безнадежно стыдилась своего происхождения. Но, несмотря на все усилия, спрятаться не удавалось. Картавое “р”, обостренное чувство красоты, исключительная вежливость в общении с обслуживающим персоналом и подчиненными выдавали – хочется сказать: несмотря на все ее усилия, – породу, от которой ей было не избавиться, даже если бы она переехала в Новую Зеландию и вышла за вождя маори.
