Кто виноват полностью

Я заблуждался, полагая, что только Сачердоти выработали своеобразный жаргон, результат существования в особых природных условиях. С тех пор как сфера моих знакомств заметно расширилась, я осознал, что любой круг людей – пусть даже он граничит с другими сообществами, пересекается с ними, не является замкнутым – обзаводится особым лексиконом, наличие которого нередко не осознают сами его носители. Экуменическая открытость падре Солани, верного девизу Pecunia non olet[94], обладала, по крайней мере, этим достоинством: она давала возможность всякому ученику встретиться с огромным числом разных племен, каждое из которых говорило на собственном, слегка отличном от прочих наречии. Например, я заметил, что София обожала приставку “супер”, добавляя ее к самым разным словам. У нее все было “суперновым”, “суперинтересным” или “суперглупым”. Чудной, неправильный и в то же время ироничный способ придать легкость прилагательным, которые она обильно употребляла. Позднее эта черта проникнет в язык других слоев общества. Я обратил на это внимание, потому что в то время так говорили лишь отпрыски нескольких римских семейств.

– Значит, ты хочешь учиться за границей? – спросил я.

Выпив за несколько глотков кофе, она опять закурила: пара затяжек – и тесное помещение превратилось в ее личную fumоir[95].

– Вот получу аттестат, и увидишь.

– Если у тебя и на этот раз не выйдет, советую сдаться. Все равно вокруг полно недоучек.

– Не стоит недооценивать мою недоученность.

– Ты уже решила, куда поедешь?

– Я взяла глобус и нашла самую далекую точку от моей матери – остров в Полинезии. Но, боюсь, университета там нет. А ты?

– Ну… Если честно, я бы тоже не прочь свалить.

– И куда?

Я сказал, что мечтаю поступить в бостонский Berklee College. Мама оставила мне деньжат. Это будет нехудшим вложением.

– Разве Berkeley не в Калифорнии?

– Berkeley – да, а Berklee в Бостоне.

– Не слышала о таком.

– Там учат музыке.

– А ты, значит, музыкант?

– Я играю на гитаре. И очень даже неплохо.

– Да ладно!

– Что?

– Ты непохож на гитариста.

– А как выглядят гитаристы?

– Блин, ну без всякого такого. – Она прикоснулась к лацкану моего пиджака.

И опять я врал Софии, но главное – самому себе. Гитара давно уже томилась в чехле, словно мощи в реликварии. Периодически я извлекал ее на свет, чтобы произвести впечатление на девушку или поразвлечь приятелей. Впрочем, когда гитара была смыслом моей жизни, я бы никогда не сказал, что играю очень даже неплохо, проявив непомерное тщеславие. Для меня это было слишком важно, чтобы хвастаться, слишком дорого, чтобы выставлять на всеобщее обозрение. Сейчас я беззастенчиво этим кичился, потому что, не потеряв интереса к музыке, я больше не мечтал посвятить ей всю жизнь. За это время моя мечта угасла, ее вытеснила также почему-то связанная с искусством и также смущавшая меня прихоть – научиться писать. Я не осмеливался говорить об этой новорожденной мечте по вышеизложенным причинам. Форма стыдливости, унаследованная от матери. Она научила меня скрывать от других все, что я по-настоящему любил: то немногое, что действительно важно, надо защищать зубами и клыками, а не бросать на съедение волкам. До сих пор помню, как поразился, наткнувшись на фразу Генри Грина (я уже повзрослел и прочел немало романов): “Я пишу книги, но горжусь ими не больше, чем всякий человек гордится тем, что у него растут ногти”. Почему-то я знал, что эти слова – полные understatement и ужаса перед самим собой – маме бы очень понравились. Но убедиться в этом возможности не было.

Впрочем, ничто так не сближает много страдавшего человека с тем, кто питает тайные художественные амбиции, как любовь к памятным датам и к судьбоносным совпадениям. Даже в то утро, пытаясь отстраненно взглянуть на себя, я не мог не заметить, что второй раз за считаные годы почти случайно начал ухаживать за девушкой, которая явно превосходила мои возможности, попал в тот же капкан. С одной стороны, я радовался тому, что больше не походил на себя прежнего, с другой – мне бы хотелось, чтобы София больше походила на далекий и уже поблекший образ Франчески в Нью-Йорке.