Дядя Джанни возился с приятно пахнущей пачкой газет. Он был в синем поло, льняных канареечного цвета бермудах и мокасинах на босу ногу. Весьма неуместный пляжный стиль. Впрочем, дядины наряды далеко не всегда соответствовали обстоятельствам. Дело было отнюдь не в небрежности, скорее в чрезмерном рвении и в нетерпении, подталкивавшем на несколько недель раньше сменить гардероб на летний. Для дяди одежда была второй кожей, чем-то жизненно необходимым. Не раз по вечерам я заставал его в гардеробной: он выбирал наряд на завтрашний день, сочетая имеющиеся вещи с новым приобретением – галстуком, платком паше, кожаным ремнем. Можно сказать, что его причудливая манера одеваться и то, что он далеко не всегда учитывал погодные условия, зависели от внутреннего календаря, который порой вступал в противоречие с официальным и почти никогда не соответствовал времени года. Когда в его гардеробе появлялся очередной тренч, дядя Джанни ожидал назавтра ливень, чтобы иметь повод похвастаться обновкой.
Увидев меня, он побледнел: по выражению лица, которое появилось, когда я вырос перед ним, можно было подумать, что дядя только что встретил привидение. Этому утру явно было суждено пройти под знаком призраков. Непривычным жестом – стремительно и словно украдкой, как будто я застиг его с опущенными штанами и порножурналом в руках, дядя закрыл газету, в чтение которой был погружен, и засунул ее под другие, еще не тронутые.
– Господи, ну и физиономия у тебя! – поздоровался он.
– Ты тоже хорош.
– Не ожидал тебя увидеть. Я задумался.
– А я опоздал.
– Послушай, дорогой, – сказал он, пока к нему возвращался обычный здоровый румянец, – тебе известно, что я ненавижу читать мораль. Однако вынужден признаться: эта история начинает меня беспокоить. Ну ладно, была суббота. Ты провел время с девушкой. Ты совершеннолетний и все такое. Не в моих правилах осуждать некоторые вольности. Но должен тебе сказать: негоже доводить себя до подобного состояния. В три утра тебя еще не было. Даже не осмеливаюсь предположить, в котором часу ты вернулся. А сейчас ты в таком виде. Тебе вести машину, к тому же по автостраде, а через пару недель начнутся экзамены. Мне бы хотелось, чтобы ты разумнее расходовал силы. Ты не железный. Никто на свете не железный.
Среди многочисленных перемен, которые произвели в дяде недавние проблемы со здоровьем, была и эта: дядя стал мнительным. Это объясняло, почему он все чаще устраивал мне головомойки, сопровождавшиеся стенаниями и апокалиптическими страхами. Как будто вторжение старости и вытекающее из этого приближение конца выпустило на поверхность фобии полувековой давности, когда его молодой жизни и жизни немногих близких людей грозил призрак депортации. Или как будто героические сражения – сопровождаемые пламенными речами, академическими наградами, эротическими подвигами, – которые с тех пор сделали его сильнее и превратили в того, кем он был, теперь выставили ему счет; оглядываясь назад, он понимал, что приложил слишком много усилий, чтобы выиграть свои битвы. Или как будто в долгосрочной перспективе груз отцовской ответственности, который он поначалу охотно взвалил себе на плечи, усугубил навязчивое стремление все контролировать. Наш медовый месяц – первое время совместной жизни, когда дядя Джанни открыл для себя удовольствие лепить по своему образу и подобию благодарного и отзывчивого питомца, наслаждаясь его признательностью и радуясь его неожиданным успехам в школьной и светской жизни, – уступил место серым будням семейного существования. Да, те времена прошли, мы погрузились в долгое интермеццо, и сколько оно продлится и к какому финалу приведет, никто не знал, – интермеццо, в котором было много неоднозначного, недосказанного, незаконченного. Вполне житейская ситуация, но такого чистосердечного человека, как дядя, она могла привести к кризису.
Оставшись стоять, я схватил еще не остывшую кофеварку и плеснул себе кофе.
– Нет-нет, родной. Присядь и съешь что-нибудь. Послушай, на одном алкоголе и кофеине долго не протянешь. Гляди, Вашингтон привез круассаны от “Боччоне”. Это объедение. Садись и составь мне компанию.
– Дядя, мне кусок в горло не лезет, правда. А еще я опаздываю. По-хорошему я должен был стоять у дома Софии еще пятнадцать минут назад. К тому же я обещал Федерико, что мы приедем до обеда.
– Ну и что? Позвони и скажи, что тебя задержали. Можешь выставить меня виноватым.
– Разъяренная София – то еще зрелище.
– Ничего, стерпит.
Внезапно нахлынула усталость, не подчиниться было нельзя. Я сел.
– Что нового?
– Все как всегда, дядя.
– А как у вас с Софией?
– Как-то так.
– Ладно, не строй из себя циника. Тебе это не к лицу. Вы вместе всего несколько месяцев, и она просто прелесть.
– Судя по тому, как на нее смотрят мужчины, я бы выразился иначе.
– И как же?
– Шикарная телка, – ответил я, беззастенчиво передразнивая дядю.
– Можно тебя попросить не выражаться так грубо? Я к тому, что она все-таки милая, утонченная девушка и не заслуживает…
