Недавно мой рассказ напечатали в престижном литературном журнале Nuovi argomenti, чем я очень гордился. Надо признать, подобной чести я удостоился благодаря дяде Джанни: у него было много хороших знакомых. Как я уже говорил, ему нравилось окружать себя представителями мира культуры, настоящими знаменитостями вроде Бернардо Бертолуччи или Альберто Арбазино; обычно дядя приглашал интересных знакомых к себе за город. Среди его частых гостей и близких приятелей был Энцо Сичилиано. Хранитель литературного сообщества, от которого уже тогда пахло тленом – я никогда по нему не ностальгировал, хотя надо признать, оно дало миру писателей на порядок лучше нынешних, – Сичилиано уверенно руководил журналом, основанным тридцать лет назад Моравиа, и проявлял большой интерес к молодым, дерзким голосам. Мой голос оказался вполне достоин его внимания. Дядя Джанни неустанно напевал ему о набросках племянничка, так что в конце концов Сичилиано вырвал из моих рук рассказ под названием “Городские фамилии”. Помимо очевидного влияния Пруста (его злосчастное семя дало побег и начало приносить плоды), заглавие отсылало к многочисленным еврейским фамилиям, связанным с городами Северной Италии: Милано, Венеция, Удине. Я бы никогда не вытащил на свет такой проходной и во многом нелепый рассказ, если бы затронутая в нем тема не перекликалась с обстоятельствами моей жизни. В нем излагались жизненные перипетии молодого еврея, который осенью 1943 года, во время нацистской оккупации, попав в руки фашистов, оказавшись в тюрьме и проведя не менее трудную, полную раздумий ночь, чем была у Безымянного[100], решает ради спасения своей шкуры донести на отвергнувшую его девушку и ее семью, которые прятались в монастыре на Аппиевой дороге. Очевидно, я не столько рассказал о трагической депортации римских евреев, сколько о собственных переживаниях отвергнутого любовника. Возможно, поэтому, показав себя достойным учеником Макиавелли, я ухитрился сделать так, чтобы мое сочинение добралось до берега Средиземного моря, где жила единственная читательница, которой оно предназначалось. Та, что сподвигла меня на литературную месть. Следует также упомянуть, en passant, что это мое первое прозаическое сочинение, далекое от того, чтобы положить начало блестящей литературной карьере, послужило поводом для очередной головомойки от дяди Джанни. Он был рад тому, что меня напечатали и что всего в восемнадцать лет я делал первые шаги по тернистому литературному пути. И то, как рассказ был написан, не вызывало у дяди претензий: несмотря на юный возраст и отсутствие опыта у автора, рассказ получился блестящим. Дядя не был согласен с содержанием, которое, хотя ему было неприятно это говорить, оказалось “совершенно неподобающим”. То, что я подарил жизнь такому мерзкому и малодушному персонажу, мелкому подлому доносчику, никак не помогало главному. Дяде было прекрасно известно, что евреев принято описывать реалистично, не сосредотачиваясь на их нравственных качествах, но вывести на сцену подобное ничтожество было ошибкой. “Я хочу сказать: вокруг и так много антисемитов, зачем же давать им удобный повод и дальше нас ненавидеть”.
