Среди немногих неприятных черт дяди Джанни была и эта: он обожал повторять “я же говорил”, что, кстати, не всегда являлось правдой и постфактум звучало неуместно. Помимо прочего, его суждение о племяннице было незаслуженно суровым и во многих отношениях тенденциозным, а значит, необъективным. На “чудаковатость” Франчески не возразишь. Но избалованная? Вовсе нет, она не была избалованной, по крайней мере не более, чем позволяла среда, в которой она росла. Напротив, от большинства девушек ее круга Франческу как раз отличала неприхотливость. Тем не менее я переживал не из-за того, что ей плохо, и не из-за того, что дядя Джанни дал поверхностную и недобрую оценку ее поведению.
Кто сказал, что любящий от природы желает всяческого добра предмету любви? Наверняка какой-нибудь блаженный. В моем случае все было совсем не так. Всякое чувство, которое пробуждала во мне Франческа, граничило с обидой, стремлением отомстить, удостовериться, что ей приходится туго. За последние годы, после нашего скомканного, неизбежного прощания, я видел ее всего пару раз. Когда она была проездом в Риме, мы столкнулись на каком-то обязательном семейном праздновании: Франческа, как обычно, сидела за столом с растерянным видом среди целой армии родственников, я же старательно и не слишком успешно показывал, что мне до нее нет особого дела, принуждал себя не видеть ее в упор и проявлять беспардонность – мы часто ведем себя так с теми, кто нам по-настоящему дорог. За это время Франческа прислала мне три письма. Многословные послания были не на высоте ее ума и прекрасного вкуса; судя по обилию восклицаний, лирических отступлений, описаний неровных израильских
