Как знал, о чем надо было рассказать маме, используя разделявшее нас невообразимое расстояние и вполне приличную телефонную связь. Не о гитарах, чизбургерах и амбициозных музыкальных проектах. И даже не о шопинге, больших отелях и марихуане. А о том, что нью-йоркские каникулы, щедрость дяди Джанни, тесное общение с кузенами и вытекавшие из всего этого невероятные возможности отдыха, культурного и светского времяпровождения – в общем, то, что я сменил обстановку, – до такой степени меняло отношение к назначенной мне судьбе, что колебало основы моего мировоззрения. Надо было сказать ей, что мне потребовалось уехать за шесть с лишним тысяч километров, чтобы отыскать слова, понять, что я испытываю к ним, к ней и к папе, – гнев. Не из-за образа жизни, который мне навязывали до сегодняшнего дня, а из-за того, что они обманом внушили: по-другому не бывает. Так вот, дорогая мамочка, все совсем не так. На свете много других жизней всякой формы и цвета, и большинство из них получше нашей. Деньги имеют значение, еще как, наивно было бы этого не понимать. Глупо было бы не принимать во внимание, что долги и вытекающая из них бедность заметно повлияли на нашу участь. Но даже недостаток средств, хотя и связывал руки, объяснял далеко не все. К примеру, не объяснял нашу длительную изоляцию, своего рода плен, в который мы взяли сами себя. И даже
В приступе искренности и злобы я бы сказал ей: единственное, что омрачало мои прекрасные каникулы, – понимание того, что они скоро закончатся. Не все открывают для себя Америку в столь юном возрасте. Так вот, я ее открыл. Вернуться в Рим? К прежней жизни, к каждодневным ограничениям, непрекращающимся стычкам родителей, к их невротической глухоте? То есть отказаться от всего, похоронить – возможно, навсегда – романтическую мечту, которая захватила всего меня? Лучше об этом не думать. Лучше побыстрее избавиться от этих мыслей, а главное – от зануды, которая мне их внушила.
В общем, я много чего мог рассказать маме и много чего услышать в ответ, удайся мне ее разговорить. Но я отказался от этой затеи. Отвечал односложно. Вел себя небрежно, высокомерно, уходил от ответа, шантажировал – словом, делал так, как она сама меня научила. В конце концов я заставил ее попрощаться первой, повесить трубку и оставить меня в покое, понимая, что у нее на сердце камень. С тех пор не прошло и дня, чтобы я об этом не пожалел.
– Алло?
– Кто говорит?
– Папа, это я.
– Ты?
– А кто еще может звонить за счет адресата?
– Откуда я знаю. Хочешь поговорить с мамой?
– Нет, пап, с тобой.
– Ну, говори.
– Я просто так, хотелось тебя услышать. Давно не разговаривали. Ты мне ни разу не позвонил.
– Ты возвращаешься послезавтра, да?
– Ага… Просто я… Захотелось с тобой поболтать.
– Ну, давай поболтаем. Что тебя интересует?
Я никак не мог привыкнуть к тому, что после Седер Песах родители как будто поменялись ролями. Учитывая обстоятельства, оставалось решить, что хуже: смириться с тем, что моя похожая на сфинкса мать, забыв о многолетней скромности и сдержанности, пользовалась малейшим предлогом, чтобы подвергнуть меня телефонному допросу с пристрастием, или принять то, что мое доверенное лицо, товарищ по играм в долгие ночи моего детства, до сих пор не сподобился мне позвонить, хотя мне скоро возвращаться домой? Что хуже? Любопытство интроверта или равнодушие экстраверта?
Я решил позвонить в субботу вечером, надеясь застать его дома. Хитрость сработала лишь отчасти: на другом конце провода звучал его голос, сомнений не было, но в нем не было обычного тепла, не говоря уже о духе дружбы, товарищества, нежности… Он был непохож на себя, как будто до сих пор сердился и хотел меня наказать. За что? За то, что у меня не хватило смелости отказаться от того, от чего не отказываются? Хотел бы я увидеть его на моем месте.
– Как у вас там дела? – спросил я понуро.
– Пришла жара. Внезапно и, по-моему, слишком рано. Как в печке. Нечем дышать. А ведь это только июнь, чтоб его…
– Здесь тоже жарковато.
– Поверь, это не то же самое, – нетерпеливо перебил он. – Как раз только что рассказывали по телевизору.
– По телевизору?
– Да, сказали, что такого раннего лета не было пятьдесят лет. Похоже не на июнь, а на август. Представь себе: ночью я спал в машине с включенным кондиционером.
