Тем не менее в нем было что-то, что я не мог переварить, что-то в его поведении – высокомерие? надменность? – мне совсем не нравилось. Очевидно, уже в те годы я не доверял тем, кто слишком самоуверен.
Начнем с того, что дядя постоянно твердил: “Я хочу сказать”, – это выражение прекрасно отражало одно из свойств его личности. Впервые я столкнулся с человеком, которому в любой ситуации страшно хотелось отстоять собственную точку зрения. Каким огромным умом надо обладать, чтобы в нем хранились решения всех проблем, ответы на все коварные вопросы, объяснения всех противоречий? Дядя Джанни не разговаривал, а делал громогласные заявления; не выдвигал предположения, а выносил приговоры; не давал советы, а заклинал. Когда же он формулировал вопросы, их отличала тщательная риторическая выстроенность.
Был ли это побочный эффект успеха? Возможно, стоило взглянуть на это с обратной стороны и спросить себя: что, если дядина уверенность в собственной непогрешимости не следствие многочисленных триумфов, а их причина?
Что же до его излюбленных словечек, обилие выражений вроде “как я уже говорил” и “готов без устали повторять”, которые он произносил как с театральной сцены, свидетельствовали о том, что Джанни Сачердоти всерьез воспринимал собственные убеждения и ему было трудно усомниться в своей правоте. Хотя он постоянно воспевал преимущества диалога, чужие убеждения его не столько раздражали, сколько давали повод с воинственным видом изложить собственные взгляды. Даже когда Деметрио рассуждал о девушках, отец – о машинах, а мама – об алгебраических теоремах, я не сталкивался с такой обостренной потребностью выступить в роли всезнайки и уничтожить соперника. Какая еще кафедра уголовного права! Дядя должен был стать профессором прикладной болтологии.
“Я с тобой совершенно не согласен”, “прости, что говорю тебе об этом, но на сей раз ты серьезно заблуждаешься”, “я в жизни слышал много всякой чепухи, но это… ” С подобных преувеличений обычно начинались его обвинительные речи. Научившись красноречию на поле боя – в зале суда, в университетской аудитории, на пресс-конференциях, – он умел наносить удары и размазывать противника по стенке.
Последние полторы недели, поскольку достойных соперников не попадалось, роль тех, кто ничегошеньки не понимает, выпала нам. Даже я, несмотря на все старания ублажить дядю, попал в ловушку его страстной полемики.
Наутро после концерта в
Привычный к его предвзятому прозелитизму, я даже не попытался ответить и отступил задолго до начала битвы или, не дай бог, до ее перерождения во что-то другое. Но как не удивиться не столько голословности его утверждений, сколько безапелляционности, с которой он их оглашал? Словно вместо того чтобы спать сном праведника, он всю ночь проворочался в постели, придумывая, как бы сделать так, чтобы я подавился тостом. Зачем было критиковать мои музыкальные вкусы в присутствии остальных? Какое удовольствие в том, чтобы растоптать тихого и незаметного противника вроде меня? Но главное – зачем делать вид, будто ты с уважением относишься к моим восторженным чувствам, когда ты их, очевидно, ни во что не ставишь?
Впрочем, Франческе повезло еще меньше. Надо сказать, что в тот день и накануне вечером она долго испытывала наше терпение, как обычно явившись на
Ничего удивительного: винить во всем других было его любимым занятием. Учитывая его профессию, это было явное проявление диссоциации: как будто вдали от зала суда он наконец-то обретал свободу обвинять всех налево и направо.
Мы сели в такси, но дядя не успокаивался:
– Родная, можно узнать, зачем ты все время носишь эти уродливые очки?
– Как же мне быть, если я дальше своего носа не вижу? – Франческа попыталась разрядить обстановку.
– Верно, а как же контактные линзы?
– Дядя, я тебе объясняла: они мне мешают. Глаза начинают чесаться и слезиться. Настоящая пытка.
Эти слова – честное признание собственной слабости и бессилия – подарили ему возможность окончательно ее заклеймить.
