В этом-то все и дело, заявил он,
– А твои волосы? Такие красивые. Зачем ты их собираешь? Словно монашка, ей-богу. Франческина, я хочу сказать: это делают не ради других, а ради самой себя. Помнишь герцога Виндзорского?
Франческа замотала головой, я следил за ее напряженным, осунувшимся лицом: она не представляла, о ком идет речь.
– Ну конечно. Ребята, вы и правда шайка неучей! Зачем читать столько книг, если потом… А Черчилля ты знаешь? А Де Гаспери? А Бен-Гуриона?
– Естественно, знаю, – пробормотала Франческа.
Будь я на ее месте, у меня бы слезы навернулись на глаза – от злости, от стыда, – а она как ни в чем не бывало!
Так вот, объяснил дядя Джанни с пафосом, которого подобный предмет не заслуживал, герцог Виндзорский каждый вечер, перед ужином, соблюдая вековые традиции, надевал килт и расхаживал вокруг накрытого стола, играя на волынке.
Он хоть понимает, насколько смешон приведенный им пример, спросил я себя? Судя по сияющим глазам, нет. В общем, лучше было привыкнуть к его примерчикам, особенно к этому. В дальнейшем он неоднократно, борясь с моей неряшливостью, вызывал призрак свергнутого монарха. Его восхищение этим франтом в юбке не ослабевало, несмотря ни на что, даже несмотря на слухи о том, что герцог был заядлым антисемитом. Учитывая, что дядя Джанни, по крайней мере на словах, больше всего ненавидел тех, кто боролся против евреев, было действительно странно наблюдать, как он умиляется экстравагантным привычкам королевского величества, хотя тот, позволь ему обстоятельства, без зазрения совести поужинал бы с Гитлером и Евой Браун. Сегодня я осознаю, что Джанни Сачердоти принадлежал к тем послевоенным евреям, для которых иудаизм не был чем-то серьезным, вопросом жизни и смерти – каковым он был в свое время для узника Треблинки и каковым оставался для ортодокса из района Меа-Шеарим. Для дяди, как и для многих евреев его поколения – нерелигиозных, секуляризировавшихся, ассимилировавшихся, мало ценящих традиции, – иудаизм был отличительным знаком, который демонстрировали в обществе, брендом, символом интеллектуального превосходства и нравственной цельности, но не чем-то настолько важным, чтобы не променять его на килт и волынку.
В общем, если оставить в стороне прочие соображения, я в очередной раз с сожалением заметил, что Джанни Сачердоти способен внезапно стать агрессивным. Используя таксономии юридического языка, можно сказать, что он нередко выходил за пределы законной самообороны.
Оставалось понять, почему состоявшийся, богатый, живущий в мире с собой человек вдруг испытывал острое желание пойти в контратаку. Откуда он чувствовал угрозу?
Возможно, чтобы ответить на такой сложный вопрос, нужно обратиться к антропологии – в данных обстоятельствах куда более надежной науке, чем психология. Так вот, в той части Рима, где жили и процветали Сачердоти, представление о мужественности не ушло далеко вперед по сравнению с тем, что думали их предки три тысячи лет назад. С колыбели им вкладывали в голову несложную мысль, что быть мужчиной означает всегда и во всем быть правым: на форуме, в баре, на колеснице, в автобусе, в светской беседе, в политическом диспуте, в постели с женщиной или с рабыней, на теннисном корте, во рву со львами. Чтобы оставаться на высоте столь обременительного идеала, нужно было безгранично верить в себя.
Дядя Джанни зримо доказал свое высокомерие в день, когда собрал нас в гостиничном номере (только племянников мужского пола) – обсудить подарок Франческе на день рождения.
Его сюит по размерам был как средняя двухкомнатная квартира, буфет ломился от закусок, ковер был бордовый, цвета крыжовника. Эркер выходил на парк – позолоченный первыми закатными лучами, он напоминал широкое футбольное поле в обрамлении огромных трибун. Но поразила меня не нарочитая элегантность, не безумная красота и даже не невероятный вид на город, – поразил наш фавн, принимавший нас в своем царстве. На нем была золотая цепочка со звездой Давида… и все.
– Знакомься, это Адам, – сказал мне Леоне с обычной дерзостью. – Как видишь, он еще не вкусил запретный плод.
– Кончай валять дурака и заходи.
Сколько голых мужчин я повидал на своем веку? Наверное, только отца, и то считаные секунды.
Из-за отсутствия опыта я был сражен эксгибиционизмом дяди Джанни, а также тем, насколько спокойно Леоне над ним потешался.
