Значит, вот что такое семья. Может, не самая обычная, но все же семья. Моя? Боже, как бы мне этого хотелось! Увы, чем больше я старался в нее вписаться, тем больше ощущал себя чужим. С другой стороны, роль постороннего позволяла мне остро чувствовать дух племени, которым вдохновлялись мои эксцентричные спутники, – острее, чем чувствовали его они сами.
Они смеялись над несмешными вещами и сохраняли равнодушие перед потешными зрелищами. Называли обед “завтраком”, вместо “бутерброд” говорили “сэндвич”, вместо “туалет” – “уборная”, употребляли странные выражения вроде “проглотим фруктик” или “настало время дринка”. Родителей они звали по имени: “Ты говорила с Туллией?” – “Да нет, куда там, к телефону подходит Боб”. Тем не менее, несмотря на подобную простую манеру, они вели себя чересчур экспансивно: постоянно обнимались, гладили друг друга и щебетали, я только и слышал – “радость моя”, “солнышко”, “котик”. При этом они никогда не благодарили официантов, носильщиков и таксистов, воспринимая их услуги как кастовую привилегию. Зато были неожиданно внимательны к бездомным, особенно темнокожим, пьяным и ненормальным. Они были столь высокого мнения о себе и о своем племени, что использовали фамилию то как существительное, то как прилагательное. Говорили: “Типичная сачердотовщина” или “Это не по-сачердотски”.
И все же мне больше всего нравилась их расслабленность. Зачем нестись, если за тобой никто не гонится?
По утрам дядя Джанни ждал нас в отеле на завтрак не раньше половины одиннадцатого. Вот он, в бермудах и мокасинах, с усами как у Омара Шарифа, попивает кофе и неспешно жует тост со здоровым, отдохнувшим видом, погруженный в себя. Уткнувшись во вчерашний выпуск
Механическим жестом, не отрывая глаз от газеты, он приглашает нас угощаться. Шеффилдский кофейник с обжигающим кофе, корзинка, полная душистых
В первое утро я держался. Не пробовал даже хлеб. Заранее поел в отвратительной забегаловке неподалеку от похоронной конторы. Мама настаивала: “Не злоупотребляй его добротой”. Но начиная со второго утра я ею злоупотреблял, да еще как, не сдерживаясь и не стесняясь.
Что же до завтрака, отдельного упоминания заслуживают
После обеда дядя Джанни непременно возвращался в гостиницу. Франческа со смехом сказала мне, что для дяди послеобеденный сон – это святое, то, от чего он никогда не отказывается. Где бы ни находился – в конторе, в университете, в суде, за границей, Джанни Сачердоти возвращается в гнездышко, захлопывает ставни, отключает телефон, раздевается и залезает под одеяло. Видимо, в этом секрет его бодрости и моложавости.
А значит, у нас, ребят, возникало право на долгие увольнительные.
Говорят, Манхэттен – рай для пешеходов. Вранье: пара шагов – и ты уже еле волочишь ноги, словно тротуары в этом диком мегаполисе покрыты особым асфальтом, настолько тяжелым и толстым, будто его клали для великанов.
Открыв для себя Коллекцию Фрика, Франческа проводила там целые дни. Усевшись за столик в кафетерии, она заказывала американо, клубничное пирожное и погружалась в чтение одной из своих книжек (читала она больше, чем моя мама) – с этой минуты ее для нас не существовало. Леоне, которого Литл Энджи научил расслабляться при помощи марихуаны – “В сто раз лучше, чем говно, которым торгует цыган на пьяцца Фьюме”, – не ждал от жизни ничего, кроме возможности насладиться нежной психотропной истомой. Меня же чаще всего можно было найти на Сорок девятой улице – там, где больше всего на свете магазинов, торгующих гитарами, – в среднем два на квартал.
Вознамерившись развить наши вкусовые сосочки, превратить нас в граждан мира, дядя Джанни почти каждый вечер дарил нам новый, экзотический опыт: дим-сум, курица тикка-масала или сашими; его кулинарные провокации не всегда достигали желаемого результата, но по большей части имели успех, наши рты и сердца чувствовали неизведанную полноту. Мы – властители вселенной!
