Кто виноват полностью

Теперь, когда я видел дядю в натуральном виде, до крайности примитивным, мне было проще понять и скудость его внутренней жизни, и богатство его гардероба; только отличный портной умел облагородить торс этого орангутана, загрубевшую от времени и от злоупотребления солнечными ваннами кожу. Живот с глубокими растяжками был надут, как баскетбольный мяч. Как мог столь мощный ствол держаться на тонких лодыжках и небольших ступнях – загадка. И раз уж мы заговорили об этом, надо признать, что коротенький член выглядел бледно на фоне крупных, как абрикосы, яиц.

– Я думал о браслете. Что скажете, подарим браслет? Девушкам они нравятся.

Задавая этот вопрос, дядя громко сливал содержимое мочевого пузыря в унитаз, демонстрируя морщинистую и бледную старческую задницу. Не дав нам времени на ответ, он залез в душ, повелев Леоне позвонить в room service[39]: ему требовался кофеин и большая бутылка Perrier.

Я вновь заметил что-то доисторическое в том, как дядя массировал грудь, тер под мышками, намыливал срам: все это сопровождалось глухим довольным похрюкиванием.

– А-а-а-ах, обожаю принимать душ. А ты, нет? Я бы встал под струю десять раз подряд. Для меня душ на третьем месте среди самых любимых занятий, после лыж и сисек разумеется.

Он так и сказал: “сиськи”. Я не удивился. Я уже заметил, что дядя Джанни, не склонный использовать бранные выражения и не любивший, когда другие ими злоупотребляли, в дружеской обстановке охотно опускался до сниженной лексики.

Когда он вышел из ванной, завернутый в махровое полотенце, в пахучем облаке одеколона и бороталька, я отметил сходство со статуей римского сенатора, которая произвела на меня сильное впечатление во время экскурсии в Капитолийские музеи.

Об этой мужественности я и говорю – гордой, фанфаронской, настолько неотесанной, что она вызывала симпатию.

Возможно, знай я, какие законы правили его миром – на сей раз я говорю не о еврейском мире, а о пересекающемся с ним буржуазном, секуляризированном мире, процветавшем в Клубах гребцов и в квартирах на последнем этаже с панорамным видом на набережную Тибра, – я бы проще отнесся к эксгибиционизму дяди Джанни. Впрочем, было заметно, что мои кузены привычны к этому миру, умеют от него защищаться.

Разве мог я не оценить то, как Франческа в такси выслушивала претенциозные отеческие наставления? Разве мог не восхититься ее стоицизмом? Дядя Джанни, как настоящий мерзавец, не пощадил ее, нажал на больную мозоль: элегантность и красота – минное поле, на котором, как логично было предположить, ее расцветающая женственность сталкивалась с неподражаемым образцом, который воплощала ее мать.

Трудно соревноваться со всяким родителем, а вы представьте себе Туллию Дель Монте – диву, которую одевал сам Капуччи. Да, должно быть, очень непросто каждый божий день играть роль избранной наследницы.

Генетика в общем и целом проявила к ней понимание, если не щедрость. Разрез глаз и фиалковые зрачки были просто изумительны. Глазной тик придавал особое очарование выраженному косоглазию. Требовался неслабый характер, чтобы прятать всю эту красоту за уродливыми очками. Было бы проще сдаться. Приспособиться. Уступить желанию походить на мать. Одеваться как ее копия – так, как выглядят на обложках все “дочки”. Но Франческа была не из тех, кто выбирает легкий путь. Выглядеть как хавер в свободный день должно было восприниматься как проявление характера; конечно, это была смешная, не превращавшаяся в непочтительную бравада, но, слава богу, в ней не было подчеркнутой мятежности, как у обожаемого старшего брата.

По крайней мере, в отношении Леоне отец не ошибся: в отличие от Франчески тот, казалось, прекрасно усвоил законы milieu[40]. Полагаю, до такой степени, что стал ими пользоваться без удержу, так, что это выглядело пародийно. Как и полагалось мужчине из рода Сачердоти, он повсюду искал врагов. Во время нашей первой встречи мне довелось узнать на собственной шкуре, что он любил едкие насмешки. Я ошибся, решив, что он относится так лишь к существам, которых считает биологически, интеллектуально и социально низшими – такими, как автор этих строк. Леоне не страшился никаких соперников. Напротив, чем взрослее и упрямее они были, тем больше он заводился. Насколько я знал, только отличные успехи в учебе спасали его от того, чтобы остаться на второй год, как можно было ожидать из-за постоянных замечаний за неподобающее поведение. Даже в аэропорту, по прилете в Нью-Йорк, он не придумал ничего лучше, как начать острить с офицером на пограничном контроле, – лишь благодаря своевременному вмешательству дяди Джанни – самому воплощению адвокатской дипломатичности – удалось избежать худшего.