После недели непростого сожительства с Литл Энджи мне стало ясно, что в его беспорядочной жизни ничего не соответствовало идеалу, который он силился нам описать. В общем, если он и стремился к “сердечному покою”, то явно шел не тем путем. Вряд ли надеющийся поймать дзен будет целый день набивать пузо всякой дрянью, посасывать пиво, обкуриваться травкой и глотать таблетки, как человек с больным сердцем. Например, единственный тур по городу, который подарил нам Литл Энджи, быстро закончился у старой березы в Центральной парке, под которой много лет назад он познакомился с ЛСД. В память об этом прекрасном дне на стволе до сих пор сохранилась надпись с датой и инициалами. Не распиши мне дядя Джанни во время полета во всех подробностях, насколько ужасна была жизнь бедного Анджелино с первого дня на земле, я бы не слишком сочувствовал его постоянным несчастьям. Но как было его не жалеть? В тридцать лет он уже стоял одной ногой в могиле. Впрочем, отказаться от всякой мечты о славе ради проекта, который, если верить дяде Джанни, был как минимум утопическим, казалось мне окончательным провалом. Если прибавить к этому далеко не прекрасное состояние его организма, подорванного разными излишествами и зависимостями, картина становилась еще мрачнее.
В этой связи позволю себе сделать небольшой шаг назад. Не стоит приписывать встречам с другими людьми пророческий смысл. Однако, рассказывая о Литл Энджи, не могу не подчеркнуть, что наш недолгий союз сложился за несколько недель до землетрясения, которое разделило мою жизнь надвое. Возможно, мы называем судьбой события, которых, если взглянуть на них спустя много лет, нельзя было избежать, но которые можно было и легко предвидеть. В такие мгновения понимаешь, что иначе и быть не могло. Полагаю, что симпатия, которую почти сразу, не прикладывая особых усилий, вызвал у меня Литл Энджи, объясняется тем, что я каким-то образом почувствовал: у нас общая судьба. Мы были уродами в семье, которая в лице своих более удачливых представителей заставила себя уважать. И если на нем лежал отпечаток убийства дедушки и бабушки и столь же бессмысленного самоубийства отца, я, как вскоре докажет мне жизнь, ничем ему не уступал.
Пока дядя Джанни терзал Литл Энджи, а тот снова тянулся к бокалу, за соседним столиком произошло нечто настолько неслыханное, что в зале воцарилась тишина.
Два молодых человека, белый и чернокожий, холеные и расфуфыренные, словно продавцы в бутике Ральфа Лорена, поворковав, продемонстрировали такой глубокий французский поцелуй, что эта сцена граничила с эксгибиционизмом.
Я выронил вилку. И засмеялся. Не с издевкой, отнюдь. Это было нервное, жалкое хихиканье провинциального паренька, каковым я и являлся. Для таких, как они, в моем лексиконе имелись только диалектные, пошлые, оскорбительные словечки. Это объясняет, почему в моем представлении подобными извращениями занимаются только тайком – в церковной ризнице, в грязном общественном туалете или в тюрьме строгого режима. Речь идет о предрассудках серьезного юноши, получившего крепкое прогрессивное воспитание. Даже не стану воображать, что бы сказал о подобной сцене один мой одноклассник.
При этом я находился не в компании гимназистов-гомофобов, а в Содоме, десятилетиями боровшемся за право местных жителей и приезжих на свободу самовыражения в соответствии с природными наклонностями каждого, руководствуясь собственными вкусами и не осуждая других. Впрочем, по первой реакции было очевидно, что тщательно отобранная нью-йоркская публика в вопросах секса и расы была ненамного толерантнее какого-нибудь Деметрио.
Дама с выбеленными волосами в полуобморочном состоянии призывала официантов вмешаться. Ее супруг – бугай в светло-голубом костюме – засвистел так, как не свистят на футбольных трибунах.
Конец этому балагану положил метрдотель. Сначала он велел невоспитанным молодым людям прекратить. Затем, понизив голос и четко произнося по слогам, приказал им убираться:
– Не знаю, как вас, а меня чуть не вырвало, – проворчал дядя Джанни, демонстративно отставляя тарелку. Я и раньше подмечал соответствие между его словами и жестами – видимо, в его адвокатском риторическом репертуаре это был беспроигрышный прием.
– Что же тут плохого, дядя? – жалобно пропел Литл Энджи пьяным голоском. –
– Знаешь что, родной, поверь мне, эта отвратительная сцена не имеет к любви ни малейшего отношения. По крайней мере для меня.
– И что же для тебя любовь? – с вызовом спросил Леоне.
– То же, что и для всех порядочных людей.
– То есть?
– Ладно, не начинай. Ты прекрасно понял.
– Приведи пример! – не унимался племянник.
– Слушай, мальчик, уж не собираешься ли ты состязаться со мной в диалектике?
– Пример, только один пример, а потом я заткнусь.
