Кто виноват полностью

– Что ж, посмотрим, – сказал дядя Джанни, пододвигая обратно тарелку и накладывая в нее пюре. – Я считаю порядочным всякого человека, который ведет себя адекватно и благоразумно. Да, что-то в этом роде. Доволен?

– Это не пример, а статья конституции. Вот, к примеру, он порядочный человек? – Леоне указал на меня. – А она? – Он погладил сестру по плечу.

– Думаю, да. Твоя сестра и твой кузен – те, кого я называю порядочными, – примирительно ответил Джанни. – На твой счет у меня есть сомнения.

– Как и у меня на твой счет.

– Леоне, не зарывайся! Я человек терпеливый, прошу тебя, остановись. Пора научиться держаться в границах дозволенного. Разговаривать со мной таким тоном – это из ряда вон. Понял? Я все-таки почти на полвека старше. Не забывай!

– Как же забыть, если ты постоянно об этом напоминаешь!

Только тогда я понял – точнее, увидел: несмотря на выразительную внешность, Леоне был просто мальчишкой. Взрослости ему придавал высокий рост – метр девяносто. Я заметил, что женщины сверлили его глазами, где бы мы ни были – в ресторане, в гостинице, на улице. Везде. Загипнотизированные ямочкой на подбородке и романтической бледностью, они всячески пытались привлечь его внимание. Тщетно. Леоне, поглощенный своими делами, от природы не похотливый, их просто не замечал.

Некоторое время я думал, что флирт его вообще не интересует, пока однажды ночью он не рассказал мне о замужней женщине, намного старше его, с которой он спал. Он признался, что впервые кому-то об этом поведал. Почему именно мне – чужаку, пустому месту? Наверное, как раз поэтому: вряд ли я бы стал распускать слухи. Или просто настал подходящий момент, одна из тех ночей, когда, освободившись от давления родителей, мы открываем преимущества независимости, раскрепощающую теплоту мужской дружбы. Слушать диски, катать косяки, заказывать пиццу, а тем временем болтать и болтать, смеяться и смеяться – не переставая, до самого рассвета, рассказывать небылицы, нести всякий вздор, а еще говорить о главном: минет – это круто, десять лучших песен всех времен, как Марадона останавливает мяч, будущее, о котором мы мечтаем и которое – недоступное пониманию, словно смертельный диагноз, – однажды застигнет нас врасплох.

Леоне дождался, пока Литл Энджи уснет, чтобы рассказать о тридцатидвухлетней преподавательнице словесности, которой платили за то, чтобы она учила его греческому, и которая, насколько я понял, бесплатно давала ему совсем другие уроки. Раньше со мной никто так об этом не говорил. Я жадно впитывал все. Наконец-то у меня появился заслуживающий доверия собеседник, который, рассуждая о плотской любви, опирался не на вычитанное из книг, а на достоверные данные, на свежие воспоминания. Не обычный хвастунишка, который на самом деле удовлетворял себя сам, а человек опытный и надежный. Впрочем, в тот вечер Леоне сам на себя не походил. Он не смеялся, не острил, не строил из себя невесть что. Он просил одного – чтобы к нему отнеслись серьезно. Больше всего он разволновался, когда начал перечислять то, что его бесило: необходимость скрываться, прежде всего. Затем – преследующий его жестокий образ мерзавца мужа, который каждую ночь требовал полагающуюся ему порцию семейного секса. Но больше всего его расстраивала возможная реакция родных: мамы, папы, дяди Джанни и даже, черт побери, сестры, – узнай они, что он спутался не с еврейкой. Мне это не кажется несправедливым и отвратительным? Что за глупость, что за предрассудки! Что за средневековая дикость! Так Леоне открыл мне свое сердце одной из наших изматывающих нью-йоркских ночей – убедительно и по-взрослому, пытаясь опереться на меня как на товарища.

Но сейчас, в очередной раз сцепившись с дядей Джанни, он опять стал тем, кем всегда был и кем, вероятно, еще долго останется, – мальчишкой. Развитым, отважным и даже дерзким, но все же мальчишкой, который все больше увязал в не сулящей ничего хорошего перебранке с многоопытным и ни перед чем не останавливающимся противником.

– Так в чем же проблема? – спросил Леоне с вызовом, словно занимая оборону.

– Именно в этом, мой мальчик: в том, что ты не видишь проблемы.

– А если бы они не были одного пола? К примеру, если бы это были муж и жена?

– Я бы счел их крайне невоспитанными.

– И всё?

– Этого недостаточно?

– Сначала тебя чуть не вырвало, а теперь ты просто осуждаешь?

– Что я должен тебе сказать? Что некоторые сцены не вызывают у меня отвращения? Что на их месте я не стал бы прятаться? Что, будь на то моя воля, я бы не отправил их всех на необитаемый остров? Ты слишком многого от меня хочешь. Потому что я бы сослал их всех на необитаемый остров, так и есть.

– Как нацисты, – еле слышно сказал Леоне. Некоторое время было непонятно, вопрос это или утверждение: в любом случае его слова повисли в воздухе, словно готовый взорваться горючий газ.

– Прости, что ты сказал? – Глаза дяди Джанни вспыхнули от возмущения. – Леоне, я попросил тебя повторить, что ты сказал.