Словом, я много чего мог рассказать, чтобы подтвердить резкие высказывания отца, его подозрения и предрассудки, подлить масла в огонь его мелочной враждебности.
Я этого не сделал. В очередной раз, как и с мамой, но из совсем иных моральных соображений, я не раскрыл рта.
Где-нибудь в расщелинах ада есть круг, где томятся уклоняющиеся от ответа дети: пропахшее серой место пытки, где ватаги неблагодарных сопляков искупают вину, заключающуюся в том, что на настойчивые расспросы родителей они слишком часто отвечали скомканно и холодно.
Годами я был жертвой заговора молчания, а теперь платил родителям той же монетой. Возмездием за то, что они упорно скрывали от меня все подробности: свое происхождение, воспоминания, чувства, обиды, – было лицемерие их сына, куда более коварное и малодушное, чем их собственное.
После трех с половиной часов пути мы наконец-то добрались до пляжа, о котором дядя столько дней рассказывал сказки. Погода не сулила ничего хорошего, мое настроение – тоже. Полоска песка, тянувшаяся внизу, вдоль Куперс-Бич, под тяжелым небом, напоминавшим свинцовую плиту, была мертвенно-бежевого, кладбищенского цвета. Солоновато-горький запах – водорослей, вьющихся растений, свежей краски – набегал горячими волнами и щекотал ноздри. Возможно, из-за неподходящей погоды или потому что день был будничный, здесь прохлаждались в основном люди в возрасте.
Франческа вовремя отвертелась, пожаловавшись за завтраком на легкое недомогание: мол, ей очень жаль, но лучше она побережется, посидит в отеле; Литл Энджи, у которого тем утром отчего-то пропал аппетит, выбросил белый флаг немного позже, в машине, – в наказание его невежливо высадили у станции метро в паре кварталов от дома.
Дядя Джанни спросил, почему я не раздеваюсь. Сам он не заставил себя ждать: пока нам устанавливали зонт, дядя стремительно, словно спортсмен, избавился от рубашки поло, бермудов и тряпичных туфель, оставшись в плавках с гавайским рисунком. С тем же нетерпением он ринулся навстречу первой набегавшей волне. Поплавал, притрусил обратно и растянулся на циновке в нескольких сантиметрах от лежака, на котором мерз я.
Рядом с другими купающимися – в основном его сверстниками в элегантных шортах и соломенных шляпах – дядя Джанни выглядел аборигеном. Ничто в нем не напоминало цивилизованного господина, который пятнадцать минут назад отвалил служащему в моряцком костюме полсотни баксов за возможность оставить машину на парковке одного из самых эксклюзивных пляжей Восточного побережья.
– Ты чего не в плавках?
– У меня их нет.
– Что значит “нет”?
– В Риме забыл.
– А голову ты в Риме не забыл? Прости, почему ты мне не сказал? Мы бы купили новые.
– Не волнуйся, мне и так хорошо.
– Ты что, мормон или социопат?
– Дядя, мне правда хорошо.
Я врал. Мне было вовсе не хорошо. Я еще не пришел в себя после разговора с отцом, устал от долгой поездки в машине, мне не верилось, что десять дней пролетели так быстро. Я завидовал Франческе, которой хватило смелости смыться, и симулянту Литл Энджи с его выдуманным головокружением. Мысль о том, что жалкий остаток каникул я проведу на пляже (неважно на каком), вызывала у меня злость, которая была еще сильнее оттого, что я не мог ее выплеснуть.
Словом, я не горел желанием выслушивать очередную отеческую нотацию. Не хотел, чтобы до меня докапывались, разбирали по косточкам, оценивали. Казалось, дядя Джанни только и умеет, что растолковывать людям, кто они такие, и советовать, как стать другими – желательно похожими на него. Так вот, мне это порядком надоело. Я мечтал до обеда полежать неподвижно, в тишине. План на ближайшие часы состоял в том, чтобы говорить как можно меньше и главное – не обгореть.
Тут-то и появился Леоне в гидрокостюме, под мышкой – доска для серфинга.
– Ты умеешь серфить? – удивился я.
– Он умеет себя калечить, – с издевкой сказал дядя Джанни. – А еще – сделать так, чтобы меня хватил инфаркт. Именно это и произойдет, если он залезет на эту штуковину.
– Я два года подряд завоевывал золотую медаль на региональном чемпионате по виндсерфингу, – похвалился племянник.
– Серф – это другое. Да и спасатель сказал, что сегодня неподходящая погода для таких выкрутасов.
Не отвечая, решив одновременно бросить вызов дяде, капризным волнам и потемневшему горизонту, Леоне с обычной дерзостью направился навстречу судьбе.
– Ну так что ты имеешь против плавок? – спросил дядя Джанни, растягиваясь на циновке.
Я объяснил, что мгновенно сгораю.
– А на солнцезащитный крем у тебя аллергия?
Заводить песню о патологической стыдливости и брезгливости казалось мне не лучшим решением. Поэтому, последовав примеру Леоне, вместо ответа я лишь улыбнулся.
– Знаешь, что я заметил? – не унимался дядя. Приподнявшись, он возился с трубкой и потертой кожаной табакеркой.
– Что?
– Ты всегда боишься.
– Боюсь?
– Да-да, боишься.
На этот раз я не мог не уточнить, что он имеет в виду.
