– Мальчик мой, ты всегда начеку, настороже. Само по себе это неплохо. Напротив. Это признак зрелости. Ты все обдумываешь, у тебя есть голова на плечах. Однако – прости, если я обращаю на это внимание, – ты никогда не отпускаешь вожжи. Слишком обеспокоен реакцией окружающих. Словно пытаешься защитить их от них самих. Так вот, знай, что другие не мучаются подобными угрызениями совести. Не задумываются, как себя вести, чтобы не причинить тебе вреда: они делают то, что хорошо для них самих. И ты должен вести себя так же. Серьезно. Грех не наслаждаться жизнью в твоем возрасте. Я хочу сказать: нельзя все контролировать. У кого ты этому научился? Гвидо был не таким. Наоборот. От матери? Вряд ли. Она на редкость упертая.
Ну вот, подумал я. Опять виноват отец. Это он воспитал меня трусом. Хотя наши дипломатические отношения были как никогда напряженными, мне было жаль оставлять без ответа обидные намеки на человека, которого я по-прежнему считал образцом для подражания. Но как дать дяде достойный отпор?
– Надеюсь, что завтра, когда каникулы кончатся, ты опять не исчезнешь с радаров, – неожиданно сказал он.
Это не прозвучало как упрек – скорее как пожелание, в котором было заложено сожаление, что ему не суждено сбыться. Зная дядю, надо признать: он выразился очень мягко. В одном уголке рта у него была зажата трубка, из другого нервно вылетали облачка дыма.
– Должен признаться, – продолжал он, – я думал, что после Песах ты объявишься. Я на это рассчитывал. Вроде тебе понравилось. Я надеялся, что ты позвонишь. Навестишь меня. Я, как влюбленный, не отходил от телефона. А ты оказался неумолим. Ты, мальчик мой, этого еще не знаешь, но в душе ты настоящий Дон Жуан.
Он издевался? Судя по его взгляду, скорее всего. Но это было неважно. Я уже усвоил, что у Сачердоти так принято: бросать серьезные обвинения с улыбкой на устах. Говорить правду под видом шутки. Или нет, ровно наоборот. Я еще не разобрался.
– Хочешь, чтобы я тебе объяснил? – продолжал он, переворачиваясь на живот. – Вряд ли стоит, но не могу удержаться. Я даже доволен, что Кьяра не поехала. Бедная девочка – глуповатая, совсем незрелая, но она просто прелесть. Благодаря ее отказу я предложил эту безумную идею твоей маме. Не думай, что переговоры прошли легко. Она человек непростой. Мы с ней долго торговались. Хотя я ведь не в колонию для малолетних преступников тебя забирал. Просто мне очень хотелось с тобой познакомиться. Уверяю, ты не разочаровал ни меня, ни своих кузенов. Я хочу сказать: это не экзамен. Ни в коей мере. Но ты нас приятно удивил. Позавчера вечером, когда ты отправился спать, а мы остались в холле поболтать, твоя кузина пела тебе хвалебную песнь. Слышал бы ты ее. Она считает, что ты не такой, как все. Что ты настоящий гений. Что ты умеешь слушать, не тщеславен, отзывчив. Она права. Но повторяю: не надо перегибать палку. Иначе, не желая мешать другим, ты не воспользуешься открытыми перед тобой невероятными возможностями. И это будет досадно. У тебя, мой мальчик, слишком нежное сердце. Поэтому я надеюсь, что, вернувшись в Рим, ты не пропадешь из моего поля зрения, как в тот раз. Не позволишь глупой щепетильности сбить тебя с пути. Используй меня. Используй этого эксцентричного богатого старого холостяка.
Как все, кто не привык быть в центре внимания, я не знал, что и подумать. С одной стороны (к чему отрицать?), меня переполняло тщеславие, с другой – мне хотелось раствориться в воздухе, как дым его трубки, и улететь далеко-далеко – к побережью Канады или даже в Гренландию.
– Да, я трусишка, – сказал я, пытаясь справиться с неловкостью.
– Вот видишь? У тебя есть самоирония. Но, шутки в сторону, я же не обзывал тебя трусом. Ты осторожен. Вот и все. Не хватало только, чтобы ты вел себя как этот злодей. Гляди, он себе сейчас шею свернет.
– Да ладно, у него неплохо выходит, – сказал я ехидно.
Открывавшееся нам зрелище можно было назвать борьбой человека с океаном. И, в лучших традициях, Природа одерживала верх. Леоне до сих пор не сумел забраться на доску – будь она с парусом, а море поспокойнее, все бы давно получилось. К тому же ему не удавалось прорваться через ближайшую темную стену волн, которые из-за ветра становились все круче и рокотали все громче.
Точку в их споре поставила молния, которая озарила небо и за которой последовало угрожающее ворчание, а затем страшный грохот.
Мы укрылись в ресторане на пляже. Как раз успели занять столик и любовались штормом из-за надежно защищавшей нас застекленной стены, расстелив на коленях льняные салфетки и наслаждаясь горячим крем-супом с моллюсками.
Когда после обеда мы сели в машину, дождь уже прошел. Увы, летний ливень не принес прохладу, дышать стало еще тяжелее. Припарковались мы неблизко от дома, дальше пошли пешком, изнывая от влажности. Дядя Джанни нас проводил: одержимый желанием все держать под контролем, он решил проследить, как мы соберем чемоданы. Лично он, по его словам, владел этим искусством в совершенстве. Мы позвонили в домофон: тишина. Хорошо, что Литл Энджи выдал нам запасные ключи.
