Не знаю, что за безрассудство новичка подтолкнуло меня выдавить “да”, прозвучавшее как приговор претерпеть страшные муки – тем более бессмысленный, поскольку я сам его вынес. Доверить столь срочную депешу столь ненадежному посланнику, как Леоне, означало смириться с окончательной потерей контроля над моей жизнью. Подобная опрометчивость засуживала показательного наказания. Впрочем, я понял это мгновение спустя после того, как повесил трубку, – я оказался на краю пропасти, которой сам и помог разверзнуться.
Вскоре мысль о том, что Леоне все выбросит из головы – то, чего еще минуту назад я страшно боялся, – показалась мне единственным желанным исходом. Ну конечно, он уже обо всем забыл. Такое случается и, когда случается, к счастью, помогает сохранить устоявшееся равновесие.
Почувствовав облегчение, я перестал беспокоиться: зачем рисковать скудными резервами самоуважения ради сумасбродной и смешной девчонки, физические качества которой не соответствовали принятым стандартам красоты, а нравственность вызывала вопросы? Пока я строил подобные жалкие домыслы, мои нервы, только что достигшие приемлемого покоя, вновь напряглись. Каким надо быть лицемером, чтобы убеждать себя в том, что своеобразие Франчески – непреодолимая преграда, как и неухоженный вид и половая распущенность, – ведь именно эта смесь чудачества, небрежности и сладострастия довели меня до нынешнего состояния? До какого такого состояния? До полусмерти, вздохнул я, совсем изможденный.
Тогда, решив рассуждать логически, я стал оценивать одно за другим сведения, добытые у Леоне. Возможно, проанализируй я их и рассмотри с правильной точки зрения, я бы сумел обернуть дело в свою пользу.
Если спать целый день было типичным для Франчески асоциальным поведением, то это могло вселять надежду, что бесчисленные развлечения – море, солнце, прислуга, романтические купальщики и смотрящая с вожделением шпана – не настолько ее привлекали, чтобы вытащить из постели. Утешительная мысль! Самым несправедливым мне казалось, что она развлекается, плещется в море, пирует, ведет светскую жизнь и предается плотским утехам, пока я сижу в своей норе, изнывая от июльской жары, во власти пламенных рукоблудственных фантазий, и пытаюсь прогнать самый страшный призрак, который выпустили на свет божий мои родители.
Впервые я радовался тому, что существо, которому я должен был желать всяческого счастья, не наслаждалось жизнью – существо, не сделавшее мне ничего плохого, только хорошее, и которое хотя бы поэтому должно было вызывать теплые чувства. Однако понять, в каком настроении пребывала Франческа, было непросто. Зачем сидеть одной? Почему не отправиться поразвлечься, как поступил бы на ее месте я? Что у нее в голове?
Возможно, она скучала по мне так же, как я по ней (да, точно – решил я). Возможно, ей тоже было трудно прийти в себя после американских каникул. Возможно, как ни старалась, она не могла взять в толк, как рассматривать нашу последнюю ночь. А грамматика иврита? Не я ли вновь пробудил в ней страсть к языку, который она забросила? Именно со мной она говорила о нем восторженно и даже философски (называла его языком Бога). Можно ли было рассматривать пробуждение угасшей любви к ивриту как косвенное подтверждение нашего флирта? Или я возомнил себя невесть кем? На самом деле ничто, даже огромная разница в социальном положении, не отдаляла нас друг от друга так, как эта грамматика. Я вспомнил слова Леоне о том, что родня объявила бы ему войну, узнай они, что он спит с нееврейкой. И Франческа, не преминул сообщить мне он, тоже накинулась бы на него. Да, именно она, она, самое тихое и толерантное создание, ему бы этого не простила. А если так, тогда воспоминания о ночи, которую мы провели вместе, должны были пробуждать не нежность и ностальгию, а угрызения совести и отвращение. Возможно, мысль о том, что она отдалась чужаку, человеку не из ее племени, врагу иудеев, была для нее столь же невыносимой, как для меня – мысль о том, что это больше не повторится. На сей раз гоем был я, и, насколько я понимал, хуже и быть не могло. Боже, если быть евреем означало питать надежду на отношения с Франческой Сачердоти, тогда я хотел бы быть большим евреем, чем Адам, Бен-Гурион и Дэнни Кей, вместе взятые.
Лишь накануне я спросил у мамы, нет ли у нее романа Джордж Элиот “Даниэль Деронда”.
– Не думаю, – ответила она, приятно удивившись. – У нас точно есть разные книжки Элиот, но об этой я никогда не слышала.
