Ах, сколько всего еще я готов был признать! Но мне не хватало смелости. А ведь чего стоило признать, что мне не хочется возвращаться в Рим и что у меня разрывается сердце при мысли, что придется уехать из страны, где есть такие упертые радиостанции, которые передают только песни “Битлз”.
Бывают мгновения, когда безумная мысль о том, что судьба существует, кажется правдоподобной, мы решаем подчиниться загадочному порядку вещей, непостижимому замыслу, тому, от чего не уйти. Это объясняет, почему, когда спустя мгновение Франческа встала с постели, подошла ко мне и взмахом руки пригласила на танец, я не сумел увильнуть. Действуя против воли, скованный, почти напуганный, я не мог не заключить ее в осторожное, боязливое объятие, которое мое поколение называло “медленным танцем”.
Я впервые танцевал с девушкой, впервые прижимал к себе другое живое существо – не товарища по команде, не родителей или щенка лабрадора, которого, вопреки моим мольбам, мне так и не купили.
Не только танцпол был до смешного тесным, тем временем соединившая нас песня отзвучала, ее сменила мелодия, не годившаяся для медленного танца. Ну и что? Музыка, за которой я шел, звучала не снаружи, а внутри меня и, уверяю вас, будет еще долго звучать. Главное – не останавливаться в том, что мы начали, слушать бешено колотившееся сердце. Боже, какая Франческа была крохотная и нежная. Она незаметно распустила пучок и, словно раскрыв волшебный ларец, выпустила райский аромат. Конечно, это был запах ее кожи, а еще шампуня, – подумал я. Союз природы и промышленности способен творить чудеса.
Что до гигиены, я проклинал себя за то, что отказался во второй раз сходить в душ и за то, что наелся противных луковых колец. Была еще одна проблема, о которой в этом возрасте не думаешь. С каждым шагом мое мужское естество требовало все больше пространства, становясь все нахальнее и озорнее. Стыдливость нашептывала воспользоваться любым предлогом и разжать руки, но высшая, противящаяся мне сила, зов рода, убеждала отринуть сомнения. Пора было действовать, нет? Сколько секунд нерешительности у меня еще оставалось? Сколько неверных шагов я мог себе позволить? А она, моя маленькая партнерша, сколько еще сигналов готова была мне подать, прежде чем поставить точку и бросить меня ни с чем?
Полагаю, нет нужды объяснять: для меня это был классический “первый раз”, который становится вехой. Хотя бы поэтому я должен был хорошо его запомнить. Но это не так. Более того, боюсь, что важнейшие этапы той ночи безнадежно исказились после того, как я столько раз пытался о них написать. Спустя десятилетия легенда вытеснила историю, фантазия – воспоминания, афазия – красноречие, в итоге я заключил, что некоторые события случаются не для того, чтобы о них писали, а чтобы прожить их как можно лучше.
Раз уж мы дошли до этого момента, вновь попробую про него рассказать, отталкиваясь от немногих неоспоримых фактов. Начиная с самого очевидного: предприимчивость Франчески. Я честно не знаю, как еще это назвать: ее смелость превратила танец между неуклюжими подростками в нечто взрослое и рискованное; ее легкомыслие и безответственность подтолкнули нас к постели, раз и навсегда изменив мои взгляды на мир.
Как я мог полагать, что девушкам неведомы некоторые вещи, что они неспособны их желать? На деле сразу стало ясно, что, когда мы дошли до решающего момента, до ответственного испытания, некомпетентность проявила не она. То, как она запустила мне руки в трусы, позволив проделать то же самое с собой, выдавало знакомство с предметом, а не дерзость. Я честно не представляю, сколько длилось взаимное, неловкое, возбужденное изучение друг друга, которому мы предались. То, что мне не забыть, – как внезапно ее охватила дрожь: достигнув высшей точки после сдавленных стонов и прерывистых вдохов, Франческа выглядела сраженной, лишившейся чувств, настолько беззащитной, что сердце разрывалось: откинутая голова, дрожащие веки, приоткрытые губы. И вот это я не забыл, не забыл.
Отец ушел из дома. Вернее, его выгнали. Если мама в этой связи решила не давать должных объяснений, мне, как и всегда, не хватило наглости их потребовать. Я часто и совсем не охотно упоминаю о бесившей меня маминой скрытности. Боюсь, однако, в своих рассказах я тоже согрешил, умолчав о многом. Пора залатать эту дыру.
За ужином, в день моего возвращения, она вышла из положения, дав понять, что отец уехал по работе неизвестно куда и зачем. Разумеется, я не поверил: по имевшимся у меня сведениям, единственная бизнес-инициатива, которую мог позволить себе мой старик, – заняться попрошайничеством. Тем не менее я не строил иллюзий: маму было не вывести на чистую воду. Нажми я, возможно, она бы признала свою вину. Поскольку не в ее характере было перекладывать груз жизни на других, она охотно взваливала его на себя, скромно и с достоинством. Скорее, хотелось спросить: к чему такая секретность? Чтобы защитить мою невинность? Оставить меня в неведении? Или чтобы остаться честной?
