Так или иначе, какова бы ни была причина – остракизм или бегство, – отсутствие отца, которое при иных обстоятельствах породило бы во мне множество страхов и домыслов, в моем нынешнем состоянии служило траурной рамкой для картины, которая, будучи окрашенной ностальгией и завистью, была чрезвычайно пестрой.
Касательно ностальгии, что еще добавить, как не повторить, что стиль жизни Сачердоти приклеился ко мне, как липкая ловушка для мух? Зависть была неизбежным следствием. То, что для меня стало путешествием в мир счастливых и благополучных людей, для Леоне с Франческой было обычной жизнью. Одно это меня унижало. И хотя я вовсе не чувствовал себя строптивой Золушкой, мне сразу стало понятно: зависть ранит не только того, кто ее вызывает, а безжалостно грызет того, кто ее испытывает.
Сачердоти укатили на побережье, в летний дом, который стоял прямо у моря, в окружении вьющихся растений и цветущих лимонов и у которого было ожидаемое и незамысловатое название – вилла “Летиция”[55]. Что могло быть лучше, чтобы оправиться от джетлага и продолжить кутеж с того места, где он прервался.
Последние дни меня преследовали два дополняющих друг друга, противоположных образа, образовывавших печальный хиазм[56]: салон машины, где никак не может уснуть отец, и Франческа, просыпающаяся у себя в постели на вилле “Летиция”. Теоретически повергать меня в уныние должен был первый, но дыхание перехватывало от второго.
Обратное путешествие из Нью-Йорка прошло не так, как я ожидал. В доставившем нас в аэропорт
Она сожалела о случившемся? Стеснялась? У нее был парень? Удивительно, но об этом я не подумал. Учитывая ее странные увлечения, любовь к одиночеству, небрежность, равнодушие к собственному и чужому внешнему виду, трудно вообразить, чтобы она, как и мои одноклассницы, забавлялась, затевая
Словом, на смену ностальгии и зависти пришла ревность. Кто этот счастливый мерзавец? Или он не один, их целый легион, целая армия! Вот кто такая Франческа Сачердоти? Шлюшка? Легкая добыча, которой каждый может воспользоваться?
Проделав по пустыне долгий путь, ведущий в ад, мне оставалось лишь укрыться в оазисе пуританской благопристойности.
Однажды меня охватила такая тревога, что я попробовал ей позвонить. При первой попытке, услышав мелодичный голос няньки из Кабо-Верде, я бросил трубку. При второй ответил Леоне, который как ни в чем не бывало долго изливал на меня потоки глупостей. Небесам известно, как я страдал при нашей первой встрече от остроумия и обманчивой привлекательности этого франта из высшего общества. Произошедшие события решительно переписали его роль в нашей комедии, теперь он выступал в амплуа зануды: типичный болтливый и надоедливый брат любимой девушки. Лишь в конце разговора я вырвал у него сведения о сестре.
Франческа? Казалось, мой интерес его удивил. Спит, сказал он. Впрочем, заметил недовольно Леоне, больше она ничем не занимается. И вообще, она совсем сбрендила. Он рассказал, что, когда они въехали на автостраду, она объявила, что забыла дома грамматику иврита, и потребовала вернуться за ней.
– Ты представляешь? Кем она себя вообразила? Голдой Меир?
Память мгновенно проснулась, складывая в цельную картину смутные разрозненные впечатления. Многие дни я пытался отыскать эти благословенные впечатления вне и внутри себя, без устали их призывал, получая от мира и от собственного сердца неудовлетворительные, расплывчатые ответы. Я почти решил об этом забыть, но вот они – зримые, благоухающие, встающие за рассказанной Леоне глупой историей. Гневаться и ворчать из-за грамматики иврита – типичная выходка, без которых Франческа не была бы Франческой. От этой тавтологии у меня так заколотилось сердце, что я прижал руку к груди, словно тенор в кульминационный момент горестной арии. На мгновение мне захотелось поделиться печалью с Леоне. Разумеется, я сразу одумался. Среди множества людей, которые меня не понимали, он один имел на это полное право.
– Разбудить ее? Я и сам буду рад.
– Да нет, что ты.
– Ты хотел ей что-то сказать?
– Ну да, – соврал я. – То есть… – я запнулся, – она меня просила кое-что узнать…
– Значит, вы созванивались.
– Да… то есть нет… Трудно объяснить.
– Скажу ей, чтобы тебе перезвонила?
