– В чем уверяете? – Потом, обращаясь ко мне, с той же библейской торжественностью, которую смягчали звучавшие в голосе нежность и жалость, дядя велел мне взять рюкзак, не забыть плеер и следовать за ним.
Лишь до бесстыдства самоуверенный человек мог с легким сердцем проживать один в квартире столь впечатляющих размеров. Если честно, не совсем один: он делил жилье со слугой, полное имя которого заслуживает отдельного примечания – Вашингтон Роммель Родригес. Трудно представить, какая требуется идеологическая нейтральность, чтобы назвать, как Родригесы, третьего сына парочкой имен, первое из которых отсылало к отцу американской демократии, а второе – к нацистскому военачальнику. Кстати, у возвышающейся на противоположной стороне улицы барочной церкви (как я позднее узнал) название было еще выразительнее и, учитывая обстоятельства, не сулило ничего доброго: Санта-Мария дель Орацьоне э Морте[67].
Знаю, в этот час мы должны были находиться в больнице, но дядя Джанни предложил сначала заехать домой – принять душ и быстро перекусить. Он ждал известий от старинного приятеля, врача-терапевта, работавшего в больнице, куда поместили маму. Чтобы получить сведения из первых рук, дядя вытащил его из постели глубокой ночью. Приятель заверил, что дежурит отличный хирург, а также подтвердил, что клиническая картина серьезная, очень серьезная. В общем, дядя Джанни, прежде чем заставить меня томиться в больничном зале ожидания, решил сначала еще раз поговорить с приятелем. Вверив меня заботам слуги-эквадорца, он исчез в кабинете в дальней части квартиры.
Было заметно, что Вашингтон, хотя и был намного моложе, после долгих лет совместной жизни достиг со своим работодателем, для которого он также являлся секретарем, водителем и цирюльником, такого же симбиоза, какой бывает между супругами. Он обращался к дяде на “ты”, не забывая при этом назвать его “профессором” (это слово он произносил с одной нежной свистящей “с”). Приказы он выполнял прежде, чем они прозвучат.
Гора чемоданов у входа, закрытая белыми чехлами мебель, запах нафталина и поблескивавшие в спертом воздухе сероватые пылинки свидетельствовали о том, что последние недели в доме никто не жил. Дядины покои с изумительными кессонными потолками занимали целый бельэтаж величественного здания на виа Джулия. Проходные комнаты с книжными шкафами вдоль стен вели в главную гостиную, набитую старинными консолями, китайскими безделушками и произведениями искусства. Огромные окна закрывали плотные шторы из зеленого бархата, а скрипучий паркет украшали мягкие персидские ковры, которые, если взглянуть на них издалека, складывались в пестрое лоскутное одеяло. Нечто среднее между залом приемов и альковом, погруженная в таинственный полумрак гостиная, казалось, была предназначена не для удовлетворения буржуазных потребностей хозяина, а служила амбициям светского человека и либертина.
Вашингтон приготовил мне теплую ванну. Дождался, пока я в нее нырну, и убежал за едой. Возрожденный тонизирующими водными процедурами, я попал в новый мир. Был ли это фокус или волшебство, но залитый утренним светом дом казался ожившим, как сказочные сады, наконец-то избавленные от злых чар. Диваны, с которых сняли чехлы, сияли тысячами золотистых узоров. Свежие цветы украшали кофейный столик и камин перед ним. За окнами виднелась выложенная плиткой просторная терраса, большой кованый стол и ряды ваз с душистыми растениями. В столовой уже был накрыт завтрак, не уступавший гостиничным: чай, свежевыжатый апельсиновый сок, круассаны, тосты, сливочное масло и разные сорта джема. Подобная забота показалась мне чрезмерной, но, очевидно, здесь так принимали гостей.
– Угощайся! – подбодрил меня Вашингтон. – Твой дядя еще разговаривает по телефону.
После пиршества я разомлел. Чтобы продлить удовольствие, улегся на один из стоявших в гостиной диванов.
Кто-то сказал (если не ошибаюсь, Примо Леви), что полного несчастья не бывает. Мы странные и, наверное, неправильные создания. Подумать только, еще вчера я мечтал о смерти. Из-за чего? Из-за какой-то придурочной, которая никак не перезванивала. А что теперь: мать при смерти, отец рискует отправиться на каторгу, сам я, скорее всего, проведу остаток юности в семейном детском доме, в общем – в сиротском приюте, и тем не менее я настолько объелся и устал, что задремал, убаюканный звоном колоколов и мерным шумом машин.
В этом месте более добросовестный повествователь пересказал бы запутанный вещий сон. Увы, даже населяющие сны создания не стесняются чудить, если мозг пусть и не напряженно, но работает. Моя же голова, ослабевшая из-за неожиданного штиля, напоминала шлюпку, покачивающуюся на волнах среди моря: куда ни обрати взгляд, горизонт казался ровным, бесконечным, подернутым размывающей его голубенькой дымкой. Так продолжалось, пока в видении не прозвучало мое имя, которое повторили несколько раз, – словно голос бога донесся с далеких небес. Меня звали.
– Эй, – прошептал дядя Джанни, – да ты никак уснул.
