– Конечно, нет, – ответил он. Голос опять зазвучал сдержанно, вселяя уверенность. В отличие от глаз, в которых все ярче горел победный огонь. Должно быть, он чувствовал себя генералом, который, проиграв мелкую битву, уже держит в руках победу и топчет врага. – Более того, если уж быть до конца честным, ты – жертва. Невинная жертва. Ты хочешь защитить отца, это нормально. Но его не надо защищать, ему надо помочь. А помочь ему можешь ты один. Помочь – значит рассказать, что случилось, ничего не упустив, сделать так, чтобы самая жестокая правда вышла наружу. Что ни говори, а правда еще никому не причиняла зла. – Прежде чем пойти в последнюю атаку, он взял небольшую паузу. Потом с видом библейского пророка торжественно произнес: – И знай: если ты солжешь сейчас, когда твоя мать находится между жизнью и смертью, ты навсегда останешься лгуном.
И тут я понял, что, как бы ни сложилась моя жизнь, сколько бы бед она мне ни готовила, я никогда не буду чувствовать себя так, как в это мгновение. Можно ссылаться на то, что тебе одиноко, когда девушка не звонит, когда один из родителей исчезает, когда город пустеет, друзей не видно. Все это неприятные, но второстепенные обстоятельства. Все пройдет, все переменится. Ничего близкого к кошмару наяву, который в отличие от кошмарных снов не сменится несущим избавление пробуждением. Забудьте о том, что замкнутый подросток чувствует себя никому не нужным, забудьте о болезненной гордости поэта-романтика; забудьте о странствиях анахорета по пустыне, о путешествиях исследователей на край света, о полетах астронавтов на другие планеты. Одиночество – это не выбор. Это несчастный случай, который не предполагает душевного роста или нравственного совершенства.
Зовите его свободой, если хотите, но знайте, что это бессмысленная, безумная, никуда не ведущая свобода.
Пока мой инквизитор воспевал блеск истины и убогость лжи, ставя меня перед моральным выбором, который определит мою дальнейшую жизнь, я думал о том, что единственный на свете человек, имевший право и желание давать мне советы, указывать правильный путь, лежал на операционном столе, находясь между сознанием и пустотой. Лишь она могла посоветовать мне, как поступить с отцом – пожалеть или осудить. Лишь она открыла бы, кто виноват. Однако, зная ее хорошо, я понимал, что от нее не всегда стоит ждать правды. Что она из тех женщин, для которых правда – опасность и ребенка от нее следует ограждать. И что тогда?
Судьба распорядилась, чтобы именно в эту минуту, пока я терзался, пытаясь придать своим несчастьям философский смысл, за миг до того, как я окончательно оправдаю или объявлю виновным отца, из коридора донесся шум склоки, мгновенно разрушивший грозные чары. Тогда я заметил – и воспринял как добрый знак, – что в ставни проникают робкие лучи рассвета: окна были расположены высоко, почти под потолком, я их сперва не увидел. Что за спор разгорался за дверью, было нетрудно понять. Один голос возмущался: “Что вы делаете? Туда нельзя!” Другой, одновременно знакомый и властный, вселяющий уверенность и сердитый, протестовал: “Нет, можно, я дядя. И уверяю вас, что я достаточно хорошо знаю закон, чтобы понимать: то, что здесь происходит, его нарушает”. С лица моего мучителя исчезли следы триумфа. Он вскочил и бросился к двери.
– Наконец-то, профессор, мы вас ждали. Какая трагедия, какая ужасная трагедия!
Хотя в этой хронике мне не раз доводилось воздавать хвалу безграничному великодушию Джанни Сачердоти, боюсь, прежде я не делал этого с должным пылом. Возможно, потому что, когда я пишу об этом, мне до сих пор трудно прогнать тени, омрачающие искренность его чувств и честность поступков. Так вот, прекрасно понимая, что сейчас не время рассыпаться в комплиментах и любезностях, позвольте мне сказать, что и сегодня, спустя много лет, ничто не вызывает во мне такого чувства благодарности, как воспоминание о том, как дядя Джанни ворвался в комнату пыток со своим оружием – боевым духом, исключительными познаниями и нежными отцовскими чувствами.
Ему пришлось вскочить ни свет ни заря, долго мчаться на машине, спеша мне на помощь, но это ни в малейшей степени не отразилось на его облике – настолько безупречном, что он выглядел щеголем. Вот он, мой бонза, в лучшем летнем наряде, преисполненный неисчерпаемой энергии
– Могу я узнать, что здесь делает мой племянник? Почему он не в больнице рядом с матерью?
– Мы ждали вас, профессор.
– Профессор здесь ни при чем. Вам известно, что мой племянник несовершеннолетний. Вам известно, что с ним можно беседовать только в присутствии законного представителя или опекуна. Вам известно, что у него есть право на помощь специалиста, психолога. Но даже помимо этого, неужели нельзя проявить милосердие? Как же так! Вы хоть понимаете, что пережил этот мальчик?
– Уверяю вас, что…
