Пока Чикита боролась с удивлением, а Коршак разглядывал поблескивающее влагой брюхо, Михалыч, с истошным воплем: «Бочка!», подскочил к гостю и попытался зарыться в него носом: — Дружище!
— Малец, — обернулся он к Степану. — Это же он! Мой Бочка! Говорящий! Чуяло моё сердце! Погоди, почешу! — совершенно счастливый механик прыгнул за спину к замершему без движения дельфину, и потянулся к его спинному плавнику. Не достал и, охая и морщась, полез на выступ обшивки, выполнявший роль столика. «Вот так! Вот так! Бочка хороший!» — дотягиваясь до самого верха плавника, приговаривал Михалыч, а дельфин косил удивлённым глазом и терпел. То ли млел, то ли выжидал.
Ждали и люди. Из присутствующих одному механику не требовались разъяснения, зато выговориться он мечтал давно:
— Эх, друг! Ты же ничего не знаешь! Мы же с тобой почти закончили карту морского дна! От центрального коралла, который Балабол зовёт аггенноном… — тут Бочка пискнул, склоняя голову к механику, и Степан мог поклясться, что дельфин таким образом выразил удивление, а механик сразу уточнил: — Синий такой, торчит на локоть, на южной розе ветров возле Раисыного дома… — дельфин снова пискнул и, похоже, кивнул, превращаясь из застывшей в воздухе статуи в возбужденного щенка с подрагивающим хвостом. — Оттуда до самого рифа мы с тобой каждую кочку… Не помнишь, бедняжка, я знаю, это будет, а вернее, этого не будет через тридцать лет. — Механик улыбался и усердно тёр шершавое тело животного.
Дельфин подпрыгнул в воздухе и пискнул иначе, сдвоенным звуком.
— Райка-то? — переспросил Михалыч и запел: — «Сердце красавицы склонно к измене…» Не понимаешь, знаю. У нас тут несчастный случай. Вон она, в капсуле. Веня не разобрался, кто ему союзник. Но ты не переживай, мы её быстро на ноги поставим.
— Не поставите… — когда Степан посмотрел на Веню, в глазах кока стояли слёзы, но голос его не дрожал: — У нас нет способа остановить реакцию.
Бочка что-то чирикнул, но Михалыч осадил его коротким «Погоди!» — после такого заявления кока людям нужно было промолчаться, и хотя молчали они по-разному, все трое смотрели при этом на Веню. В глазах механика зарождался шторм, в глазах капитана — недоверие, а Степан совершенно потерялся в происходящем и не знал, которой из рвущихся наружу эмоций стоило отдать предпочтение. У него на глазах плакал суровый мужчина и его слёзы, дорожки чёрной смолы на лице, никак не вязались с игривой красной косынкой в его же отутюженных волосах. Это был не Пекарь-царь и не Пекарь-кок. Это был какой-то другой Пекарь.
— Это можно исправить! — тихо сказала капитан. — Безвыходных ситуаций не бывает! Пилот! Передай на эф-станцию все данные с капсулы, — и под одобрительный писк Бочки, обернулась к Вене: — Чем ты её? Где искать?!
— Ищите в крови. А лучше возьмите описание агента у профессора Вольского, он на одном из кораблей. Только это бесполезно, Чикит…
***
Реальность снова завертелась вокруг Степана колесом. Гигантские вирусы… оболочки… биофаги… — Последнее слово не было знакомо ему вообще! — Он наблюдал за поднявшейся на борту суматохой и отслеживал события блоками, как на ранчо у Стивенсонов, где жизнь измерялась отрезками времени — от включения до выключения камер — под названием «кадр».
— Здесь мелко, лучше обойти, — Михалыч вычерчивает на электронной карте неведомый Степану фарватер. Бочка свистит, и механик делает на карте пометку: — Ты прав!
Кадр.
Чикита выводит на экраны многократное увеличение мохнатых шариков с хвостами. Бочка вежливо уточняет своим «загробным» голосом толщину оболочки и диктует военным новые вопросы.
Кадр.
Вениамин подходит к капсуле Раисы и шепчет: «Прости».
Затемнение. Грустная музыка. Кадр.
Кадры мелькали перед глазами Степана и постепенно складывались во фрагменты.
Например, между Михалычем и Бочкой установился уникальный формат обмена информацией. Дельфин свистел, механик говорил, и они, казалось, прекрасно понимали друг друга. В основном дельфина интересовали воспоминания Михалыча о будущем на Арке, и Михалыч охотно рассказывал, а Степан с удовольствием подслушивал.
Чикита в это время шипела змеёй на Веню и жёстко координировала радиомост с тем-самым Вольским. Тут тоже было что послушать. Жаль только, понять получалось меньше.
Иногда фрагменты перемешивались и накладывались один на другой. Например, когда Бочке требовалось отлучиться к своим, он вежливо извинялся перед Чикитой и свистел механику «Сейчас вернусь!». Конечно, Степан не знал наверняка, что именно свистел Михалычу Бочка, но механик обычно отвечал: «Добре!», а значит, Бочка отпрашивался. Разве не так?
Таких вопросов было множество, ответов меньше, но если немножко подождать — Степан это чувствовал — все эти фрагменты сложатся в один большой паззл. Он почти ухватил основную мысль, когда в его размышления ворвался разъярённый голос Чикиты: