Петр лежал на высоких подушках. Последние два дня ему стало еще хуже, чем все эти долгие три месяца. Долгие три месяца, прошедшие после того рокового наводнения в Ниене. Нава в тот ноябрь просто сбесилась. Она даже не вышла из берегов, как делала это каждый год, а вывалилась из гнилых болотных кромок, в которых несла свои коричнево-свинцовые воды. Вывалилась вместе с утренним туманом, накрывшим всю эту россыпь островов, болот, гнилых луж, проток и ериков. Накрыла и похоронила навсегда, унеся с собой в воды холодного Варяжского моря камень у Каменного острова. Унесла, как будто и не лежал он здесь веками, старый волховской камень. Смыла с Медвежьего острова старое капище, а с Васильевского часовенку. Как будто расчищала место для новых святынь. Отрезала новых пришельцев от старых ниеншанцев, от Спасской обители, от братьев Самсона и братьев иоаннитов, как бы показывая, что кончилась им подмога от старых вер и старых обрядов. Туман этот встал над разлившейся Навой, белым саваном накрыв Летний сад и земляные валы крепости в честь святых Петра и Павла, и только что отстроенные дома и казармы.
Чего его тогда потащило в этот разлив? Или действительно прав Яков Брюс, колдун черный, когда говорит, что все в руках Макоши-Судьбы. Нет бы сидеть дома у теплого камина растопленного сенной девкой, да пить рейнское или мозельское с этим прощелыгой Алексашкой. Так нет, понесла нелегкая глянуть на реку. Силой хотел со стихией померяться, ампиратор хренов. Да еще эта стерва Катька подзуживала, мол, чего тебе кому кланяться. Мы, мол, теперь и судьбу в рог согнем.
– Ты вот император, а я императрица коронованная, жена тебе венчанная, – пилила она государя, – Коль допустили Боги до такого, то чего нам Нави бояться? Нечисти всякой, колдунов черных, да кикимор болотных, – он вздохнул, в боку и внизу живота резко ударила боль.
– Дура! – вслух ответил ей Петр, – Предупреждал чародей. Сиди Петя не лезь на рожон. Слухай тех, кто тебя умнее, – в памяти всплыли слова Исаака Ньютона, сказанные там, в таком же тумане, на Монетном дворе Лондона, – «Глупость людей определяется не умом их правителей, а умением управлять этими правителями, даже если те идиоты! Ты понял!» – он даже помнил свой ответ Мастеру, – Да, если идиот на троне, он всем своим видом должен показывать, что управляет он, а не им…. И позволить править его именем, тем, кто умней! – ответ-то помнил, только делал все не так в последнее время.
Казаков на Украйне прижал, так что не пикнуть. Они и ушли. На Дону пожар раздул. Брюс мир со шведами заключил, он же Петр все норовил в этот муравейник опять палку сунуть и пошерудить. С Портой воевать собрался.
– Вот! – вспыхнуло в голове, – С Портой воевать собрался, потому и вышла из берегов Нава. Дурак! Чего полез солдатиков спасать? Да и чего их спасать они и так бы не потонули. Дурак! Все норовил удаль показать. Кому? Богам? Да им плевать на меня и растереть!
Два дня назад ему стало хуже. Он задумался. С чего бы? Вроде ничего не было. Календарь вот Брюсов почитал, там записано было, что смерть ему ждать надо в месяц этот вьюговей, на второй месяц опосля нового года, что он сам ввел с первого генваря праздновать. Прочитал, вызвал чародея…, а тот не пришел. Катька крутилась с Алексашкой рядышком. Конфетами потчевали из черного порошка – шоколада, как у французского короля принято. Он опять вспомнил, как тетенькал того короля, мальцом на руках, приговаривая: «Всю Францию несу». Высоко тогда голову поднял, когда почуял, что за спиной вся сила старых братств. Нос задрал, за притолоку зацепился, вот и споткнулся. Надоть было под ноги смотреть! Всяк гад норовит ножку подставить. Ромодановский вот даже из Москвы носу не высунул. Знает, что плох император, а не высунул. Не чтит! Апраксин и Шереметев баулы пакуют – назад в Москву, Толстой с иезуитами уже дали тягу. Бегут крысы с корабля!
– Сам. Сам виноват! – с горестью подумал он, – «Позволить править под его именем, тем, кто умней!» – Опять вспыхнули в его мозгу слова Ньютона, – Тем кто умней! А не тем, кто умелей прислуживал, не тем, кто хитрей! Дурак! Где же Яков? Вот кто должен править! После Лефорта и Ромодановского только он голова! А я на бабский подол запал, на лесть Алексашкину. Все Нептуново общество от себя отшатнул. С Третьим кругом совет держать перестал. Туда мне и дорога! – он опять тяжело вздохнул, боль резанула внизу живота.
Стало совсем плохо. К горлу подступала рвота. Он осмотрел себя с высоты своего роста, растянувшегося на кровати. Ногти посинели, руки онемели, ноги стала сводить судорога.
– Кантарелла, – неожиданно раздался шепот в ухо, – Моя знакомая по имени Малка очень любила этот яд с таким удивительно музыкальным названием. Кантарелла. Будто колокольчики звенят под дугой у тройки, что уносит тебя в снежную даль. Будто ангелы поют на поминках. Кантарелла. Очень легко прячется в сахарной пудре, особенно если ей посыпать шоколадные конфеты, – перед Петром стоял Яков Брюс.
– Так ты Яша считаешь, что это яд? – вскинул глаза Петр.
