Анна Леопольдовна, будучи по характеру женщиной добродушной и мягкой, заключила ее в объятия и заплакала сама.
Разговор сильно взволновал Елизавету, так как все упреки регентши были совершенно не справедливы. Еще до начала войны со Швецией она вела переговоры со шведским посланником. Тот прямо предлагал ей деньги и помощь в перевороте в обмен на письменные обещания возвратить Швеции захваченные при Петре земли. Елизавета тогда благоразумно отказалась подписывать какие-либо бумаги, и ответила категорическим отказом, но доктор ее был в курсе всех этих дел. Было очень сомнительно, что, попав в Тайную канцелярию, он не расскажет обо всем. Таким образом, царевна впервые почувствовала серьезную угрозу. Кроме того, от Брюса знака не было и она ждала, не решаясь ни чего предпринять сама. В гораздо большей степени угрозу почувствовал ее лекарь. Утром следующего дня он явился к Елизавете и застал ее за туалетом. Доктор завел разговор о перевороте. Елизавета продолжала колебаться. Тогда хитрец достал колоду карт. Взмах руки и в его ладони оказалась карта, на которой была представлена Елизавета в монастыре, где ей обрезают волосы. Еще взмах и теперь перед ней была карта, на которой она вступала на престол при восторгах народа. Мошенник многозначительно сказал, что третьего Елизавете не дано, и ей предстоит выбрать либо то, либо другое. Елизавета смотрела как бы сквозь него задумчивым взглядом. Он не мог понять, что с ней происходит. Позади ловкача в кресле сидел Брюс и улыбался. Не разжимая губ, насмешливым голосом не слышным не для кого кроме цесаревны он сказал:
– Помнишь Лиза, я тебя такому в Глинках учил, когда мы в фараон темными вечерами играли? Так у тебя лучше получалось! Отошли его. Возьми пардону до утра. Утро вечера мудренее.
– Ступай любезный. Утром чего-нибудь скажу. Утро вечера мудренее, – она сделал рукой жест, прогоняющий его вон, глянула, кресло было пусто.
На следующий день в час пополудни Анна совершила еще одну роковую ошибку, отдала приказ по всем гвардейским полкам быть готовыми к выступлению в Финляндию против шведов, на основании, как говорили, полученного известия, что враг идет на Русь. Всем, даже преображенцам, которых кроме Ромодановского трогать не решались ни император Петр, ни светлейший князь Меньшиков.
Герцог Брауншвейгский, знавший о настроениях, которые царили в гвардии, бросился к жене, предлагая расставить во дворце и около дворца усиленные наряды, а по городу разослать патрули, одним словом, принять меры на случай осуществления опасных замыслов Елизаветы.
– Опасности нет, – отвечала Анна Леопольдовна. – Елизавета ни в чем невинна, на нее напрасно наговаривают, лишь бы со мной поссорить. Я вчера с ней говорила; она поклялась мне, что ничего не замышляет, и когда уверяла меня в этом, то даже плакала. Я вижу ясно, что она невиновна против нас ни в чем.
Между тем как раз в это время к Елизавете пришли гвардейцы, которые объявили, что должны выступить в поход и потому не будут более в состоянии служить ей, и она совершенно останется в руках своих неприятелей, так что нельзя терять ни минуты. Меж ними юлил человек из жидовского квартала. Там уже давно сделали ставку на цесаревну. В казармах подручные жидовских старост раздавали деньги, считая необходимым начинать. К середине ночи Преображенские офицеры и их товарищи вновь появились у Елизаветы с благоприятным докладом: гвардейцы рады были действовать в пользу любимой ими дщери Петровой, в особенности с тех пор, как их решили удалить из столицы и отправить в зимний поход. Тем временем она разослала своих людей к дому Остермана и Миниха, а кто-то съездил к Зимнему дворцу. Окна были темными. Скоро все вернулись и объявили, что все спокойно. Елизавета колебалась и ждала. Знака не было. Офицеры начали нервничать. Посланцы жидов заметались и запаниковали. Елизавета ждала. Знака не было. Небо еще не окрасилось первыми лучами, но чувствовалось, что вот-вот, утренние сумерки начнут отступать.
Наступал решительный час. Елизавета резко встала и, решившись на что-то, велела всем выйти из комнаты. Задумалась, и начала молиться на коленях перед образом Богородицы. Вдруг в тишине ее покоев раздался тихий голос, который она сразу узнала.
– Готова ли ты?
– Готова, Малка, – она сразу вспомнила, как зовут так похожую на нее Богиню.
– Помнишь, что обещала?
– Да, что крови не пролью!
– Тогда вот тебе мое благословение, – перед иконой на столике появился массивный золотой крест с рассыпанными по нему темно-зелеными каменьями, – Иди и помни!
– Время собирать камни…, – услышала она далекий голос Брюса.
Помолившись, Елизавета взяла крест, вышла к гренадерам, подняла крест над головой, громко сказала:
– Когда Бог явит милость свою нам и всей России, то не забуду верности вашей, а теперь ступайте, соберите роту во всей готовности и тихости, а я сама тотчас за вами приеду.
