Одни говорили, что добыл Брюс живую воду из лягушачьих мозгов. Приказал разрубить себя на части и поливать те части этой водой. Почти совсем сросся и даже порозовел, но Бирон увидел дело это, испугался, что вернется назад страшный чернокнижник, приказал склянку разбить, а тело закопать. Другие тут же добавляли, что когда на следующий день разрыли могилу, тела там не оказалось, а над головами могильщиков летал нетопырь и кричал страшным голосом. Третьи смеялись над ними в голос и говорили, что Яков Брюс отошел в мир иной тихо и похоронен в немецкой кирхе на Яузе, правда добавляли, что в склепе вроде бы и не видать погребения никакого. Ворожейка, что жила в усадьбе Брюса, рассказывала, будто сидел хозяин за столом в кабинете, рисовал знаки разные и шептал слова колдовские, каких она ранее и не слышала, а потом вдруг взял, да и растаял в воздухе и знаки те колдовские пропали тож. Только остался легкий запах серы, как от беса. Ворожейке той не верил никто, пока она тоже не пропала вовсе.
Балаганные шуты пели в своих балаганах на ярмарках про то, как сгинул волхв-Брюс с белого света, потому как позвала его в свои чертоги Варвара краса – длинная коса. Да еще пели про то что, не пропал колдун, а летает черным вороном над Москвой первопрестольной и смотрит за тем, не угнетает ли кто волхвов московских и звездников. Много чего народ сочинял, после того как пропал Брюс, но дурным словом его никто не помянул. У Сухаревой башни поставили караул из Преображенских гвардейцев, дабы неповадно было всякому туда нос свой совать. В усадьбе Глинки во флигелях ничего не нашли. Только ветер гулял по пустым комнатам. Ни золота, ни колдовских отваров каких, ни даже оборудования лабораторного. Все куда-то Брюс вывез. А куда? Только он и знал.
Помаленьку стал забываться чернокнижник, если бы не календарь Брюсов, висящий на стенке в каждом дворце, в каждой хате. По нему и сев рассчитывали, и какие несть чудеса разъясняли, и что в какой год ожидать вычитывали.
Елизавета жила в Петербурге тихо, как учил Яков.
Умерла императрица Анна Иоанновна. После смерти Анны в Петербурге началось сильнейшее брожение умов. Заявила о себе так называемая национальная партия. Засилье немцев, которое покорно сносили в течение десяти лет, сделалось вдруг невыносимым. Бирона ненавидели все поголовно, Миниха и Остермана не любили. Антона Брауншвейгского презирали. Анну Леопольдовну не уважали. В этих обстоятельствах как-то само собой приходило на ум имя Елизаветы, тем более что в гвардии ее знали очень хорошо. Спрашивали, с какой стати принимать немецкого императора и его родню, когда жива и здравствует родная дочь Петра Великого. То, что она родилась до заключения брака и считалась вследствие этого незаконной, уже никого и не смущало.
Но Елизавета жила тихо. Ночью ей приснился Брюс. Молчал, приложив палец к губам. Цесаревна приняла нового императора Ивана и мать его Анну Леопольдовну, у себя в Смольном, слегка склонив голову и присев в низком полупоклоне.
Разговоры о возможном перевороте начались еще зимой, но дальше разговоров дело не пошло. К осени ничего не было готово. Более того, никто даже не собирался ничего готовить. Не было ни плана, ни его исполнителей. Между тем слухи о том, что Елизавета что-то затевает, неоднократно разными путями доходили до Анны Леопольдовны, которая с ноября была объявлена правительницей, но она каждый раз отмахивалась от них. Причин тому было две: во-первых, Елизавета неизменно поддерживала с регентшей хорошие отношения, и, во-вторых, Анна Леопольдовна в силу своей лени не давала себе труда задуматься над грозившей ей опасностью. Как часто бывает в таких случаях, заговор, который до этого все никак не складывался в течение нескольких месяцев, составился вдруг, внезапно, и был почти немедленно приведен в исполнение. Мало того, отправной точкой заговора стала сама Анна Леопольдовна.
На исходе того же ноября был куртаг у герцогини Брауншвейгской. Все заметили, что Анна Леопольдовна была не в духе: она долго ходила взад и вперед, а потом вызвала Елизавету в отдельную комнату. Здесь между ней и царевной состоялся неприятный разговор. Герцогиня начала с упреков в адрес цесаревны. Елизавета возражала, тогда Анна Леопольдовна, раздосадованная противоречием, сказала, намекая на отношения Елизаветы со шведским двором и союзным ему французским:
– Что это, матушка, слышала я, будто ваше высочество имеете корреспонденцию с армией неприятельской, и будто ваш доктор ездит к французскому посланнику и с ним факции в той же силе делает. Мне советуют немедленно арестовать вашего лекаря. Я всем этим слухам о вас не верю, но надеюсь, что если докторишка окажется виноватым, то вы не рассердитесь, когда его задержат.
– Я с неприятелем отечества моего никаких алианцев и корреспонденций не имею, – отвечала ей спокойно Елизавета, – а когда мой доктор ездит до посланника французского, то я его спрошу, и как он мне донесет, то я вам объявлю, – и вдруг заплакала.
