Был уже пятый час пополуночи, сумерки отступали под несмелыми лучами встающего солнца, цесаревна, надев кирасу на свое обыкновенное платье, села в сани вместе с Василисой, двое Угрюмов стаяли на запятки. И они понеслись во весь дух по пустынным улицам города, направляясь к казармам преображенцев. Алексей Разум следовал за ней в других санях. На запятках у него стояли еще двое Угрюмов.
Сани остановились перед съезжей избой полка. Не предупрежденный ни о чем караульный забил тревогу. Старший Угрюм кинжалом прорвал его барабан.
– Не дури! – рыкнул он, и преображенец столкнувшись с его немигающим взглядом, проклял тот день, когда взял в руки барабанные палочки.
Здесь были одни лишь солдаты, помещавшиеся в отдельных деревянных домах. Офицеры все жили в городе, и лишь один из них дежурил в казармах. В несколько минут сбежалось сотни три гвардейцев. Большинство из них не знало еще, в чем дело. Елизавета вышла из саней и спросила:
– Узнаете ли вы меня? Знаете ли вы, чья я дочь? Меня хотят заточить в монастырь. Готовы ли вы меня защитить?
– Готовы, матушка, – закричали гвардейцы, – всех их перебьем!
– Не говорите про убийства, – возразила она, – а то я уйду.
Солдаты замолчали смущенные, а царевна подняла крест и кинула прямо в лицо им слова, которые кажется ей шептал кто-то в ухо:
– Клянусь в том, что умру за вас. Целуйте и мне крест на этом, но не проливайте напрасно крови!
Солдаты бросились к кресту, как будто он манил их волшебной силой. Елизавета вспомнила дар Малки. Верность. Вот она верность! После присяги Елизавета опять села в сани, а солдаты двинулись за ней. С дороги отворачивали мелкие отряды арестовать Миниха, Головкина, Менгдена, Левенвольде и Остермана. В конце Невского проспекта неподалеку от Зимнего дворца гвардейцы посоветовали Елизавете во избежание шума выйти из саней и идти пешком. Она соскочила, но тяжелая кираса гнула к земле и полы плаща путались под ногами. Цесаревна вскоре запыхалась, тогда двое преображенцев взяли ее на руки и так донесли до дворца.
Здесь Елизавета отправилась прямо в караульню, где солдаты спросонку лупали глазами, не понимая сначала, что такое делается.
– Не бойтесь, Друзья мои, – сказала, входя цесаревна, – хотите ли мне служить, как отцу моему и вашему служили? Самим вам известно, каких я натерпелась нужд и теперь терплю, и народ весь терпит от немцев. Освободимся от наших мучителей.
– Матушка, – отвечали солдаты, – давно мы этого дожидались, и что велишь, все сделаем.
По недоумению или нежеланию один из офицеров схватился за палаш. Елизавета велела арестовать его, еле успев схватить ружье у одного солдата, который направил было штык на непокорного. Покончивши в караульне, Елизавета отправилась во дворец, где уже не встретила никакого сопротивления от караульных. Войдя в комнату правительницы, которая спала вместе с фрейлиной, Елизавета сказала ей просто:
– Сестрица, пора вставать!
– Как, это вы, сударыня! – проснувшись, отвечала герцогиня.
Увидевши за Елизаветой гвардейцев, Анна Леопольдовна догадалась, в чем дело, и тихо попросила Елизавету:
– Лиза, не делай зла детям моим.
Елизавета пообещала быть милостивой, вспомнив обещание, данное Богиням, и отправила Брауншвейгскую чету в свой дворец. Сама же отправилась следом, увозя на коленях маленького Ивана Антоновича. Царь, хотя теперь уже не царь и не император, смеялся и подпрыгивал у нее на руках. Елизавета поцеловала его и сказала:
– Бедное дитя! Ты вовсе невинно: твои родители виноваты. Да и они невины. С Богами не спорят!
К семи часам утра переворот завершился. Арестованных отправили в крепость, а во дворец Елизаветы стали собираться петербургские вельможи. Вставшее солнце освещало растерянные лица царедворцев и блестело на штыках гвардейцев.
Вставшее солнце окрасило распущенные по Преображенскому плащу локоны новой императрицы в цвет зари, отскакивая от них огненными всполохами, предвещавшими России новые победы и новое возрождение.
Почет ценнее известности, уважение ценнее репутации, честь ценнее славы.
Затем пошли награды. Рота Преображенского полка, опора совершившегося переворота, была наименована лейб-компанией. Елизавета объявила себя капитаном этой роты. Все рядовые были пожалованы в дворяне и наделены имениями.
Командиру было пожаловано три тысячи душ. Другие участники переворота также получили чины и подарки. Доктора пожаловали в графы. Неожиданно для всех императрица немедленно по принятии власти отправила в Киль за своим племянником, которого якобы собиралась сделать наследником. В ноябре кабинет министров был упразднен, а правительствующие функции возвращены сенату.
