– Нет,…не будем тревожить дух мудреца. Пусть трудится…. Пусть наш путь по звездам ведает…
– Пошто любомудр дорогу нам закрутил, запуржил?
– Это Василиса он с нами прощается. Привет нам шлет. С короной царской нас поздравляет, – Елизавета неожиданно открыла дверцу, выпрыгнула прямо в сугроб и до земли поклонилась серой башне, – Земной поклон тебе чародей!
И как по мановению чьей-то руки улеглись снежные вихри, и выглянула из-за низких туч полная луна, освещая площадь перед башней. Только в верхнем окне уже не горел свет, а по небу промелькнула тень, то ли легкого облака, то ли пробудившегося от человеческого голоса ворона, то ли колдуна, летящего над ночной Москвой. Государыня нырнула обратно в нутро возка и кони, как бы ждавшие этого, резко рванули с места, унося ее к берегам Яузы.
– А слышала ты матушка байку народную, песню скоморошью, что на ярмарках поют, про то, как Брюс вору Конону помог? – набрасывая на ноги Елизавете меховой полог, спросила фрейлина.
– Нет. Расскажи. Путь не близкий, да еще и ночь морочит, с пути сбивает, смотри, опять луна в тучи нырнула.
– Так вот. Был, да и есть, на Москве король воров Конан Осипов. Он всем ворам вор, всем лихим людям суд. Сколь всего знает о том молчок, но золото к нему само идет. А он его бедным людям раздает да монахам черным…
– Ты Василиса про другое хотела рассказать, а про вора мне не интересно, – надула губки императрица.
– Ну, ладноть. Жил себе Конан не тужил, пока близ Москвы на дорогах не объявился тать. Все бы ничего. Мало ли татей по дорогам шалит? Но татя того звали, как и Конана, Осиповым сыном. И началась тут кутерьма, – рассказ Василисы полился плавно в такт бегу санок. Елизавета задремала под него, и он ей как бы явился во сне.
Конан Осипов стоял на стороже воровских законов и принципов. Блюл на Москве честь воровскую и наказывал ослушников. Сам законов братства лихих людей не нарушал и другим спуску не давал. Потому прослыл королем воров и честью вольной Москвы. Тезка же его, что объявился сначала близ Можайска и Дмитрова вскорости получил прозвище Ванька Каин, за паскудство свое. Грабил он всех подряд, законов не чтил, братство не блюл, обычаев старых не держался. Когда же на Москву пришел, то к тому ж еще и именем стал козырять Осипова, чем подвел под монастырь самого Конана. Все валилось с больной головы на здоровую. Но более всего, встал он поперек горла вольному братству, тем, что предавал братов своих в руки имперских ищеек, коли те псы, платили ему звонкую монету за службу Иудину. Так и заслужил прозвище Каин, в память убивца брата своего Каина.
Конан Осипов терпел, терпел выходки самозванца. Трижды ему встречи назначал, для разбору. Гонцов ему посылал с опаской, мол, образумься Ванька. Все в пустую. Почувствовал себя Ванька Каин царем на воровской Москве. Решил, что бога за бороду ухватил. И настолько допек он Конана, что не вытерпел кладоискатель, вспомнил совет чернокнижника Брюса и крикнул в синее небо:
– Воля!
– Чего орешь? – раздался сзади трескучий голос.
Обернулся Конан стоит дряхлый дед в обносках, колпак на нос надвинут.
– Чего тебе дед? Шел бы ты мимо. На тебе грошик, хлеба купи, – протянул ему монетку Конан.
– Чего орешь? Народ потешаешь? – опять скрипнул дед, – Что ли надобен кто? Уж не Волю ли зовешь?
Конан знал, что ходит байка меж лихих людей, что, мол, живет где-то, незнамо, где старый дед по кличке Воля. Все он знает, все помнит, потому, как живет, не меряно. Все заповеди еще от Орды от Кудеяра и от кошевых кругов помнит. Сколь ему лет, когда он дела свои лихие вершил – никто не знает. Одно известно, что когда-то, когда клеймили вольных и смелых людей, что шею гнуть пред господами не хотели, клеймили страшным словом «ВОР» на лбу выжженным, попался он в руки тем, кто правеж вел. Притащили его в жуткий Приказ розыскной Преображенский. Сам Федор Ромодановский, князь-кесарь с ним разговоры вел. О чем – молчок. О кладах древних, о волхвах тайных, о Вратах в другие миры. От дыбы и от плахи открутился хитрый дед, но вот клеймо ему сам Федор собственной рукой ставил. То ли рука дернулась, то ли после тяжелой гульбы был глава приказа, но выжег он на лбу у него слово «ВОН». Скрипнул зубами дед от боли, но весело сказал, глянув в кадку с водой:
– А что князь-кесарь, разве по старым законам ордынским, того, кого ошибкой судьба пометила на волю не пущают?
– Отколь ты воровская душа, про старые ордынские законы ведаешь? – улыбнулся Ромодановский, отметив выдержку татя.
– Да мы ж тоже не лыком шиты, знаем малость божий свет. По свету гуляем да все примечаем!.. – бойко отвечал дед.
– Врешь ты все! Никогда в Орде злодеев не клеймили. Врешь, …но складно. Ну, коль выжег я тебе слово «ВОН» то и пошел отседа вон! Гуляй, пока гуляется, но в руки моим хлопцам не дай тебе Бог попасть.
– Уважь еще раз, – хитро улыбнулся кандальник, – уважь, грешного! Исправь знак на лбу. Вон ты меня уже погнал, так пусть будет на лбу «ВОЛЯ»!
– Ишь ты, – рассмеялся во всей свой голос страшный князь-кесарь, а сдюжишь, еще раз каленого железа опробовать?
