Слабое петербургское солнце пробивалось сквозь бархатные занавески, освещая элегантно обставленную спальню издателя «Аполлона». Сергей Константинович, сидя в кровати, рассеянно листал томик стихов француза Маларме, с нетерпением ожидая прихода Волошина. Еще днем Гумилев позвонил по телефону и сообщил, что получено новое письмо от Черубины, и Максимилиан Александрович вызвался доставить его вместе с остальными бумагами редактору на дом. Предвкушение новой эпистолярной встречи с таинственной незнакомкой приятно волновало кровь, хотя издатель не спешил себе в этом признаться. Маковский был холост и считал себя завзятым сердцеедом, не упуская из поля зрения ни одной достойной внимания дамы. И ему очень хотелось думать, что Черубина именно такова. Он рисовал себе в воображении самый соблазнительный облик, какой мог придумать, и начинал верить, что другой мадемуазель де Габриак и быть-то не может. Звонок в дверь заставил сердце издателя тревожно забиться. Те несколько минут, что Волошин любезничал в прихожей с горничной, передавая ей пальто и шляпу, Маковский напряженно ждал, стоя у окна в шелковом халате и с сеточкой на волосах. Великолепные усы его были напомажены и поставлены в строго горизонтальное положение, даже несмотря на то, что редактор проводил дома не первый день. Изящество и красота во всем были его жизненными принципами. Как только Макс вошел в спальню и поздоровался, глава «Аполлона» торопливо ответил на приветствие и обиженно проговорил:
— Ну что же вы, Максимилиан Александрович, так долго? Заставляете себя ждать.
Приняв из рук сотрудника сверток с бумагами, Маковский нетерпеливо сорвал перевязывавший его шпагат и, разворошив пачку и разбросав бумаги по прикроватному столику, выбрал из стопки писем конверт со знакомым почерком и сургучной печатью. Дрожащими руками извлек листок с траурным обрезом и впился глазами в стихотворный текст.
Червленый щит в моем гербе,И знака нет на светлом поле.Но вверен он моей судьбе,Последней — в роде дерзких волей…Есть необманный путь к тому,Кто спит в стенах Иерусалима,Кто верен роду моему,Кем я звана, кем я любима.И — путь безумья всех надежд,Неотвратимый путь гордыни;В нем — пламя огненных одеждИ скорбь отвергнутой пустыни…Но что дано мне в щит вписать?Датуры тьмы иль розы храма?Тубала медную печатьИли акацию Хирама?«Наш герб» он перечитывал раз за разом, восторгаясь прекрасным слогом и изысканными метафорами, употребляемыми поэтессой.
