Иона глядела на нее, такую деловито-сияющую, и думала: темный шрам на лице напоминает перо. В Аланис тоже есть "но". Притаилось в скулах, более резких, чем прежде, в губах, истонченных и бледных, в глазах с инеем. Она всегда высоко несла себя, всегда кичилась красотою, породой, изяществом. И теперь кичится - но другим. Так дымчатое серебро ценно именно дымкой, не-блеском, благородством своего изъяна. Каким-то способом Аланис шагнула вперед и стала на годы старше Ионы. Захотелось осознать, понять эту перемену, заглянуть в глубину, которой прежде не было. Иона спросила так, чтобы не слышали другие:
- Чего тебе стоила эта война?
Аланис прежде была красивее Ионы, но глупее и грубее. Иона ждала услышать об одной из очевидных утрат: смерти отца и брата, потере герцогства, шраме на лице. Однако Аланис ответила:
- Иллюзий.
Иона показала ей перо:
- Как считаешь, на что оно похоже?
- Черно, как плащ, остро, как точный расчет. И весьма эффективно, если смочить кончик чернилами. По мне, оно - символ хорошего правителя.
- Я предпочла бы власть голубиных перьев, а не вороньих.
- Возможно, - согласилась герцогиня.
И в этом тоже было "но": прежняя Аланис не умела не спорить.
На Дворцовом Острове простолюдинов отделили от процессии.
- Марка Фриду Стенли приказано доставить на особую квартиру, - сообщил вахтенный капитан.
В голосе не было угрозы, и Ворон Короны покорно проследовал за капитаном. На прощанье сказал Ионе:
- Миледи, черное перо - мрачный символ. Верните фрукты, хрусталь, алые платья - они вам больше к лицу. Перья оставьте воронам, вроде меня.
А пятью минутами позже Иона встретила брата.
Первою бросилась в глаза проседь в его висках, и сердце вздрогнуло от острого сочувствия. Эрвин сделался старше на десятилетие, если не на целую жизнь. Но стал от этого лишь глубже и краше.
Броситься к нему, целовать его ладони, обнимать, купаясь в тепле... Вечно быть рядом - тихой, незаметной, обратиться в одни лишь чувства и делать только одно: чувствовать его. Иона не могла сказать ни слова - только лучилась ему навстречу. Когда он подошел и взял ее за руки, вымолвила:
- Я люблю тебя.
- Не так сильно, как я тебя, сестрица!
Все кристаллы льда в ее душе расплавились, испарились. Северная Принцесса?.. О, нет! Принцесса ландышей и мотыльков, принцесса свечей на торте!.. Хотя она и понимала, что Эрвин шутит. Он не мог любить ее сильнее - это в принципе невозможно.
- Давай никогда не расставаться. Никогда!..
- Ну, разве для того, чтобы в очередной раз умереть.
- Умоляю, не умирай больше!
- О, мне и самому не хочется. Веришь, это так наскучило за время осады...
Хорошо, что ужин был не официальным, а камерным - лишь Ориджины, их старшие вассалы и леди Аланис Альмера. Иона не смогла бы нацепить торжественную маску, но в том и не было надобности. Не стесняясь никого, она откровенно любовалась братом. Даже не разменивалась на слова: видеть - уже столь сильное счастье, что сердце грозит разорваться.
Аланис сидела по левую руку от Эрвина, иногда прикасаясь к нему, иногда обращаясь вполголоса. Ненавязчиво но ясно она подчеркивала свою с ним близость. Строго говоря, Аланис была для него скверной партией: изуродованная, лишенная владений, запятнанная интригами отца. Эрвин мог претендовать на брак с императрицей, Аланис не место рядом с ним. Но Иону переполняло тепло, которое можно раздавать без счету, радоваться за кого угодно. Она искренне желала счастья Аланис. А окажись подле Эрвина крестьянка или горничная - пожелала бы и ей.
Иона мало говорила, большею частью беседу вели Эрвин и леди София. Мать использовала все поводы для гордости и расспрашивала сына о самых громких триумфах: Мудрая Река, Уиндли, Дойл, первый и второй Лабелин. Эрвин отвечал с самоиронией, весьма его красившей.
- План битвы при Мудрой Реке?.. Матушка, вас обманули: не было там никакого плана! Просто мы с Робертом и Блэкберри перегрызлись на совещании, не сумели договориться и поперли через реку в трех разных местах. Бедных путевцев это запутало - они-то ждали единого войска... Я возглавлял атаку при Уиндли? Матушка, убейте - не вспомню. От страху все из головы вылетело... Вот при первом Лабелине кем-то я командовал, это было. Шестеро молодчиков подскакали ко мне и спросили: "Милорд, мы едем пугать путевцев! Не желаете ли с нами?" Черт меня дернул согласиться...
Разговор коснулся Красавчика Деймона и остальных погибших. Помянули их добрым словом, помолчали. Выпили за их счастье на Звезде. Вспоминали с душою, печалились искренне. У Роберта и Эрвина глаза блеснули влагой. Однако Ионе не впервые подумалось: северяне поминают мертвых не так, как другие. Путевец или уэймарец говорит о смерти как о потере, северянин - как о зимних морозах: холодно, скверно, но кто ждал иного?..
