– Я-то знаю, что мы могли бы это сделать. Я прошу меня простить за то, что чуть не заподозрил тебя в мягкосердечии. Сердце у тебя из легированной стали.
На лице Васко не отразилось особого потрясения, но оно явно выражало настороженность и недоверие.
– Ты же полицейский. Ты поклялся соблюдать закон. Я хочу сказать, что преступников надо судить и поутру повесить.
– Будь моя воля, я бы перестрелял их, как бешеных собак, особенно если бы считал, что это поможет делу. На это есть две причины. Одна – психологическая, другая – практическая. Психологическая – это скорее любопытство. Я не уверен, что эти трое обыкновенные преступники. Я вовсе не убежден, что Ромеро Аньелли такой уж закоренелый преступник, готовый на убийство, каким он кажется. Ромеро не похож на своих братьев, которых я посадил за решетку. Они-то уж садисты высшей пробы. Особо опасные садисты. То, что он и пальцем не тронул ни Аннемари, ни Жюли, говорит в его пользу. Или возьмите Риордана. Он же не психопат. Чокнутый – это точно, к тому же демагог. Но чокнутый – не обязательно невменяемый. В психбольницах есть немало людей, которые убеждены, что они-то и есть единственно нормальные. И в то же время есть немало людей, ответственных за голод, войны, болезни, геноцид, торговлю наркотиками, которых следовало бы поместить в сумасшедший дом, но разве кто-нибудь говорит им, что они не правы? Кроме того, есть еще просто демагоги.
– Дема… кто? – спросил Васко.
– Люди, которые без зазрения совести несут всякий бред, толкут воду в ступе. Это слово сейчас почему-то почти вышло из употребления. Оно связывается с такими людьми, как Гитлер, Муссолини и некоторые современные лидеры националистов. Демагоги бывают плохие и хорошие. Когда-то очень давно этим словом обозначали людей, которые выступали против установленных правил, обычно плохих. Если хочешь, ты тоже можешь называться демагогом. Риордан, конечно, вовсе не член Святой Троицы, но он, видимо, искренний и честный демагог, просто заблуждающийся. Я не думаю, что он злой человек. Самуэльсон – вот темная лошадка. Он – настоящая загадка. Вы знаете, что он англичанин?
Оба отрицательно покачали головой.
– Да, он англичанин. Богатый человек. Очевидно, очень богатый. Обычно богатым людям хочется стать еще богаче, но все же есть предел и их желаниям, и Самуэльсон, как мне кажется, достиг этого предела. Он человек вполне нормальный и вполне уравновешенный, таких нормальных еще поискать. Но под его светской внешностью и дружелюбием скрывается одержимость. Он явно съехал с катушек. И мне хотелось бы знать почему. А что вы думаете о Кэтлин?
Оба приятеля уставились на ван Эффена.
– Минуточку! – сказал Джордж. Он вошел в дом и вскоре вернулся оттуда с тремя рюмками в руках. – Если уже мы собираемся продолжить нашу дискуссию при температуре Верхоянска… Так что ты хотел сказать о Кэтлин?
– То, что сказал. Вас в ней ничего не удивляет?
– Мы ее едва знаем, – сказал Джордж. – Прелестное дитя, конечно.
– Уж эти мне рассуждения мужчины средних лет! А ты, Васко, что скажешь?
– Я согласен с Джорджем. Я никогда не видел… – Он осекся. – Она мне кажется доброй, нежной и…
– Прекрасной актрисой? Закоренелой шпионкой?
Васко ничего не ответил.
– Авантюристкой с кинжалом под плащом?
– Нет! – отрезал Васко.
– Я видел, как она сегодня смотрела выпуск новостей по телевизору. Ты его не смотрел. Ты смотрел на Кэтлин. Я тебя не виню: на нее приятно посмотреть. Только ты не потому на нее смотрел. Между прочим, Васко, из тебя вышел бы просто замечательный инспектор. Разумеется, под присмотром Джорджа, которого я надеюсь убедить оставить столь неудачно выбранную карьеру ресторатора.
Джордж уставился на приятелей, словно сомневаясь, что они в здравом уме:
– Меня?
– Тебя. Ты зарываешь свой талант в землю. Я имею в виду твою карьеру хозяина «Ла Карачи». Аннелизе – восхитительная повариха, и ты всегда можешь нанять пару ребят, желательно бывших заключенных, в качестве вышибал. Они тебя превосходно заменят. Но это так, между прочим. Так что сказали тебе ее глаза, Васко?
Васко смутился:
– Ее глаза?
– Глаза Кэтлин. Ты же смотрел на ее глаза, не на лицо.
– Откуда ты знаешь?
– Так, просто сочетание умения, хитрости, изобретательности и опыта. И прежде всего практика. Так что ты в них увидел – страх, подавленность?
– Что-то вроде этого. Девушка явно несчастлива. У нее нервы на пределе. Странно, что она выглядела так еще до того, как стали передавать выпуск новостей. Кэтлин знала, что скажет диктор, и ей это не нравилось.
– Еще один человек, съехавший с катушек, – кивнул ван Эффен.
– Если уж мы говорим о людях, съехавших с катушек, – сказал Джордж, – то надо включить в этот список и Марию Аньелли. Она очень часто облизывает губы. Мы все встречали людей, которые облизывают губы в предвкушении садистских удовольствий. Только у них при этом губы не дрожат. А у нее дрожат. Мария очень встревожена, нервничает. Ей что-то очень не нравится, что-то вызывает у нее отвращение.
– А я этого не заметил, – признался ван Эффен.
