Он стоял надо мной на палубе «Файркреста», иллюзорный, словно призрак на фоне ночного неба. Свинцовые тучи накатились с юго-запада, с неба исчезли последние звезды. Тяжелые холодные капли дождя застучали по поверхности моря.
– Помоги мне поднять шлюпку на борт.
– Как все прошло?
– Потом расскажу. Сперва за дело.
Я вскарабкался по забортному трапу с фалинем в руках. Мне пришлось приподнять правую ногу над планширом. Она снова немела и ныла, едва выдерживала мой вес.
– Поторопись! У нас будут гости с минуты на минуту.
– Вот, значит, как все обстоит, – задумчиво произнес Ханслетт. – Дядя Артур безусловно обрадуется этому.
Я промолчал. Наш работодатель контр-адмирал сэр Артур Арнфорд-Джейсон, рыцарь-командор ордена Бани и обладатель других всевозможных званий, совсем этому не обрадуется. Мы втащили мокрую шлюпку на борт, отсоединили подвесной мотор и отнесли все это на палубу бака.
– Принеси два водонепроницаемых мешка, – попросил я. – Затем подними якорную цепь. Только тихо. Не используй защелку тормоза, возьми брезент.
– Мы снимаемся?
– Снялись бы, будь у нас голова на плечах. А так как ее нет, то мы остаемся. Просто поднимем и опустим якорь.
К тому моменту, как Ханслетт вернулся с мешками, я успел выпустить воздух из шлюпки и сунуть ее в брезентовый чехол. Я снял акваланг и костюм для подводного плавания и запихнул их вместе с утяжелителями, водонепроницаемыми часами с большим циферблатом и наручным компасом-глубиномером в один из мешков. В другой мешок уложил подвесной мотор, еле сдерживаясь, чтобы не выкинуть это чертово барахло за борт. Подвесной мотор на борту – штука полезная, но у нас уже был один, прикрепленный к деревянной шлюпке, свисающей со шлюпбалок на корме.
Ханслетт включил электрический брашпиль, и якорная цепь стала устойчиво подниматься. Сам по себе электрический брашпиль – достаточно бесшумное устройство, но при снятии с якоря шум создается четырьмя источниками: цепью, проходящей сквозь клюз, защелкой тормоза во время последовательных остановок, звеньями, проходящими через сам барабан, и цепью, падающей в цепной ящик. С первым источником мы ничего не могли поделать. Отказавшись от защелки тормоза и используя тяжелый брезент, мы добились того, что шум от барабана и цепного ящика был едва слышим. Известно, что звук распространяется на большие расстояния над поверхностью воды, но ближайшие суда стояли на якоре практически в двухстах ярдах от нас. Признаться, мы не сильно жаждали общества других яхт в гавани. Нам было крайне некомфортно находиться от Торбея на расстоянии тех же двухсот ярдов, но мы были вынуждены бросить якорь близко к берегу из-за резкого углубления морского дна. Текущая глубина двадцать морских саженей была максимально безопасной для нашей якорной цепи длиной шестьдесят саженей.
Я услышал щелчок, когда Ханслетт наступил на блок переключателей.
– Якорь поднят, Калверт.
– Поставь на тормоз. Если барабан раскрутится, то отрубит мне руки к чертям.
Я потащил мешки в носовую часть, высунулся из-под поручня и с помощью бросательного конца закрепил их на якорной цепи. После этого опустил мешки за борт, позволив им свободно свеситься на цепи.
– Вес беру на себя, – сказал я. – Снимай цепь с барабана. Опустим ее вручную.
Сорок саженей – это двести сорок футов цепи, а потому подобная работа сказалась не лучшим образом на моей спине и руках, да и все тело находилось в плачевном состоянии. Я был близок к истощению после ночной вылазки: шея болела безумно, нога болела терпимо, а меня самого сильно трясло. Мне известно множество способов, как добиться приятного румянца на лице, однако ношение одного только белья в холодную, сырую, ветреную осеннюю ночь на Западных островах не входит в их число. Наконец, закончив работу, мы смогли спуститься вниз. Если кому-нибудь захочется узнать, что закреплено к основанию нашей якорной цепи, ему потребуется стальной водолазный костюм.
Ханслетт закрыл за нами дверь в кают-компанию, в темноте задернул тяжелые бархатные шторы и включил настольную лампу. Она горела неярко, и по опыту мы знали, что бархат не пропускает свет, трубя всем направо и налево, что мы почему-то бодрствуем посреди ночи. Никто не должен был об этом знать.
У Ханслетта смуглое узкое мрачное лицо, сильная челюсть, черные кустистые брови и черные густые волосы – типаж, который выразителен сам по себе. Сейчас мой коллега – само спокойствие.
– Тебе нужна новая рубашка, – сказал он. – У твоей воротник узкий и оставляет следы на шее.
Я перестал вытираться полотенцем и посмотрел в зеркало. Даже при таком тусклом свете шея выглядела чудовищно. Она сильно опухла и поменяла цвет, на ней красовались четыре жутких синяка в местах, где пальцы того парня впились в мою плоть. Синяки синего, зеленого и фиолетового цвета; кажется, они со мной надолго.
– Да там один подкрался ко мне сзади. Зря он, конечно, путается в криминальных кругах, такой легко заберет все медали в соревнованиях по тяжелой атлетике на Олимпийских играх. Так что мне, считай, повезло. Этот парень к тому же любитель тяжелых ботинок.
