– И это еще оптимистичная оценка, по-моему. К тому времени, как мы подтащим этот чертов бомбардировщик обратно к борту, прорежем в фюзеляже дыру, поднимем его и извлечем бомбу, уже рассветет. Это как минимум. А то уже и полдень пройдет. Надеюсь, вы поймете, если я откажусь от заманчивого предложения поужинать вместе с вами. Я сейчас слегка перекушу – и в постель. Возможно, придется несколько раз вставать ночью. Я поставлю на юте двух парней, которые будут всю ночь наблюдать за самолетом и получат приказ разбудить меня, как только решат, что погода достаточно улучшилась и мы можем начать его поднимать.
Доктор Викрам спросил:
– Как вам краткое изложение речи, которую я так неохотно произнесу за столом сегодня вечером? Не слишком ли много и не слишком ли мало?
– Безупречно. Возможно, стоит изложить мысль чуть более мрачно?
– На пол-октавы ниже, вы полагаете? Странно, не правда ли, как легко приходит в голову ложь?
– На борту «Ариадны» это стало настоящим заболеванием. Весьма заразным.
– Я только что переговорил с Евгенией, – сказал Денхольм. – Подумал, что вам следует это знать.
– Знать, что вы пренебрегаете своими обязанностями? В смысле, не скрываетесь.
– Человек устает скрываться. Я говорю о том, что она мне рассказала.
– Надеюсь, вы встречались с ней в приватной обстановке?
– Да, сэр. В ее каюте. То есть в каюте старшего помощника.
– Вы меня удивляете, Джимми.
– Со всем уважением, сэр, мы обсуждали ситуацию на чисто интеллектуальном уровне. Очень умная девушка. Собирается поступать в университет сразу на две специальности. Язык и литература, древнегреческая и современная.
– А! Бездна бездну призывает[34].
– Я бы не назвал это так, потому что я говорил только по-английски. Мне казалось, что она была убеждена, будто я не знаю ни слова по-гречески.
– А она больше не убеждена? Наблюдательная юная леди, ничего не скажешь. Наверное, на вашем лице что-то промелькнуло, когда она по-гречески сказала нечто такое, на что вы не должны были реагировать. Я подозреваю, что в своей невинной юности вы попали в ловушку какой-то дьявольской женской хитрости.
– Как бы вы отреагировали, сэр, если бы вам сказали, что в вашу обувь заполз скорпион?
Тэлбот улыбнулся:
– И она, конечно же, говорила по-гречески. А вы немедленно проверили обувь, чтобы избавиться от этого отвратительного чудовища. Всякий бы попался. Надеюсь, вы не слишком огорчились?
– На самом деле нет, сэр. Она слишком милая. И слишком взволнованная. Она хотела довериться мне.
– Увы, те дни, когда очаровательные юные леди хотели довериться мне, давно прошли.
– Я думаю, она вас побаивается, сэр, как и Ирена. Евгения хотела поговорить об Андропулосе. Девушки, конечно, болтают между собой, ведь на корабле больше нет никого, с кем они могли бы поговорить. Они явно очень близкие подруги. Короче, Ирена более или менее дословно повторила ей разговор, который состоялся у нее сегодня утром со старшим помощником, и сказала, что она сообщила Винсенту все, что знает о своем дяде Адаме. Можно мне выпить, сэр? Я с самого утра купался в тонике с лимоном.
– Угощайтесь. Так что за откровения?
– Не знаю, как бы вы это классифицировали, сэр, но уверен, что вы найдете это очень интересным. У отца Евгении довольно много общего с отцом Ирены, с которым они, по-видимому, хорошие друзья: оба богатые бизнесмены, оба знают Андропулоса, и оба считают его мошенником. Ну, пока в этом нет ничего нового. Мы все считаем его мошенником. Но отец Евгении, в отличие от отца Ирены, готов свободно и подробно говорить об Андропулосе, а Евгения не говорила об этом с Иреной, потому что не хочет ранить ее чувства. – Денхольм попробовал свой напиток и удовлетворенно вздохнул. – Похоже, Адамантиос Спирос Андропулос патологически ненавидит американцев. Кто бы мог заподозрить такого обаятельного, вежливого, учтивого и цивилизованного джентльмена в патологической ненависти к кому-либо?
– Я бы мог. Что ж, все мы знаем, что он разумный человек, поэтому у него должна быть на то причина.
– И она есть. Даже две. Его сын и единственный племянник. Видимо, он их обожал. Евгения верит в это, потому что, по ее словам, Андропулос, несомненно, обожает Ирену и ее саму – чувство, которое, я рад сказать, они не разделяют.
– А что там с его сыном и племянником?
– Исчезли при самых загадочных обстоятельствах. Их никогда больше не видели. Андропулос убежден, что их прикончило американское ЦРУ.
– У ЦРУ есть репутация, оправданная или нет, согласно которой они устраняют людей, признанных нежелательными. Но у ЦРУ обычно есть на это какая-то причина – опять же не знаю, оправданно это или нет. Отец Евгении знает причину?
– Да. Он говорит – и убежден в этом, – что молодые люди торговали героином.
– Что ж. Это слишком хорошо сочетается с нашими подозрениями. Бывают моменты, Джонни, когда я думаю, что на ЦРУ незаслуженно клевещут.
