– Я не видел, как они уходили. Не видел их машины и тем более ее номера, – сказал Деккер с видом человека, который с трудом сдерживается. – Когда я сказал, что меня освободили, я имел в виду, что незнакомцы отомкнули дверь и сняли наручники. Но мне потребовалось еще пару минут, чтобы снять лейкопластырь, а это было чертовски болезненно. Пришлось содрать даже немного кожи и выдрать клок из усов. Потом я поскакал на кухню, чтобы взять нож и разрезать веревки на ногах. Деньги лежали на месте, и я был бы рад, если бы вы внесли их в какой-нибудь полицейский фонд. Мне эти грязные деньги не нужны. Они почти наверняка украдены. К этому времени поблизости уже не было ни этих людей, черт бы их побрал, ни их машины.
Ван Эффен дипломатично посочувствовал:
– Если учесть все, что вам пришлось вынести, то вы еще довольно спокойны и сдержанны. Вы могли бы их описать?
– Одежда самая обычная. Плащи. Это все.
– А их лица?
– На берегу канала и в машине было темно. К тому времени, когда мы добрались сюда, на всех уже были капюшоны. Точнее, на троих. Один оставался на судне.
– В капюшонах, конечно, были прорези? – спросил ван Эффен.
Он не был разочарован, потому что ничего другого и не ожидал.
– Скорее круглые дырки.
– Эти люди разговаривали между собой?
– Не сказали ни слова. Говорил только их начальник.
– Как вы узнали, что это был начальник?
– Начальники обычно отдают приказания, верно?
– Пожалуй. Вы бы узнали его голос, если бы снова его услышали?
Деккер заколебался.
– Не знаю. Думаю, да.
– Так. В голосе этого человека было что-нибудь необычное?
– Ну… Он очень забавно говорил по-голландски.
– Забавно?
– Это был… как бы это сказать… не тот голландский, на котором говорят голландцы.
– Ломаный голландский?
– Нет. Как раз наоборот. Язык был очень хороший. Слишком хороший. Как у дикторов телевидения или радио.
– Значит, слишком правильный? Книжный? Может быть, этот человек иностранец?
– Именно так я и подумал.
– Как по-вашему, откуда родом мог быть этот человек?
– Тут уж я вам ничем не смогу помочь, лейтенант. Я никогда не выезжал из страны. Я часто слышу, как люди в городе говорят по-английски и по-немецки. Но только не я. Я не говорю на иностранных языках. Иностранные туристы в мой рыбный магазинчик не заглядывают. Я торгую на голландском.
– Что ж, спасибо, вы нам очень помогли. Еще какие-нибудь подробности об этом начальнике, если это в самом деле начальник?
– Он был высоким, очень высоким. – Деккер слабо улыбнулся, впервые за весь день. – Не нужно быть очень высоким, чтобы казаться выше меня, но этому человеку я не доставал даже до плеча. Он был сантиметров на десять-двенадцать выше вас. И худой, очень худой. На нем был длинный плащ синего цвета, и этот плащ висел на нем, как на вешалке.
– Вы сказали, что у капюшонов были отверстия, а не щели. Вы видели глаза высокого мужчины?
– Даже и глаз не видел. На нем были темные очки от солнца.
– Темные очки? Я же спрашивал вас, не было ли в этих людях чего-нибудь странного. Вам не показалось странным, что человек носит защитные очки ночью?
– Странным? С чего бы это? Послушайте, лейтенант, холостяки вроде меня проводят много времени у телевизора. А там негодяи всегда носят темные очки. Иначе как бы мы узнали, что они негодяи?
– Верно, верно. – Ван Эффен повернулся к свояку Деккера. – Как я понял, господин Баккерен, вам повезло и вы избежали общения с этими господами?
– Вчера был день рождения моей жены. Мы были в городе, обедали и смотрели шоу. Вообще-то, они могли украсть мое суденышко в любое время, я бы и не узнал об этом. Если уж эти люди следили за моим свояком, то могли следить и за мной и знали, что я навещаю свой катер только по выходным.
Ван Эффен повернулся к де Граафу:
– Вы хотели бы осмотреть суда, господин полковник?
– Думаешь там что-нибудь найти?
– Нет. Но возможно, мы узнаем, что эти люди там делали. Могу поспорить, что они не оставили никаких зацепок для трудяг-полицейских.
– Скорее всего, попусту потратим время.
Свояки направились к своей машине, двое полицейских – к машине ван Эффена, старому потрепанному «пежо» с вовсе не старым двигателем. Ничто не указывало на принадлежность машины к полиции, даже радиотелефон был спрятан. Де Грааф осторожно опустился на скрипучее жесткое сиденье.
– Я воздержусь от жалоб и стонов, Питер. Я знаю, что на улицах Амстердама подобных машин никак не меньше пары сотен, и понимаю твое стремление к анонимности. Но ведь ты бы не умер, если бы поставил сюда нормальное сиденье?
– Мне казалось, что этот небольшой штрих создает ощущение подлинности. Впрочем, сиденье можно заменить. Удалось ли вам выудить какую-нибудь интересную информацию в этом доме?
– Ничего такого, чего бы не нашел ты. Любопытно, что высокого мужчину сопровождали двое немых. Тебе не приходило в голову, что если начальник, как определил его Деккер, иностранец, то его подручные тоже могут оказаться иностранцами, причем неспособными сказать ни слова по-голландски?
