Сегодня они пойдут в горы, потом он будет работать. Тропинка – вверх, вверх, неумолимая тропа, круче и круче, плотный ковёр трав. Сколько их там, стрекочущих оглушительным оркестром невидимых насекомых, никакой какофонии, гармоничное соло природы, Песня Песней любви, гимн. Творец, зачем ты так с нами? Разве мы можем приблизиться и звучать, как умеешь это делать ты?
– Устала?
– Есть немного.
– Приляг вот тут, в тени.
Она растянулась под деревом на спине, лицом в небо, бездонную голубизну. Неба всегда много, но видишь его редко, вот так – почти никогда. Женя закрыла глаза, потому что вслепую, ещё больше всё чувствовалось. Иван её окликнул: пора идти дальше.
Спускались с гор долго: пили из родника ледяную воду, ели горьковатые дикие черешни, яблоки, груши. Потом купание. От дома до реки – сто метров по тропинке, полотенце через плечо, что-то чисто символическое из одежды. Хотелось есть, плескаться в воде и кричать от радости.
«А мастерская? Ты сегодня пойдёшь работать?» Он улыбнулся и отрицательно замотал головой: «Спутались планы».
Вечером обрушилась гроза. Дождь бил по крыше, по подоконнику, по виноградной лозе. Он вошёл без стука, помедлил, постоял на пороге, погасил верхний назойливый свет. И снова запахи, теперь уже плоти, мужского свежего тела без косметики, заглушающей вкус естества. Кожа хранит отклик минувшего дня: солнца, реки, чем-то близким и очень далёким пахнет его тело. Как сладко ему поддаваться, таять, расплываться и звучать в этом его заданном ритме, замирать, продолжать, останавливаться и слушать, слышать. Откуда только приходят силы? Как будто в воду бросили камешек и в стороны расходятся круги. Теперь в ней всё иначе. Понимает, ненадолго, потом исчезнет, потеряется, уйдёт куда-то это новое знание. Она кричит, пусть быстрей станет легче, выгибается дугой, пытается освободиться, но не этой свободы хочет её тело, и ноги сами сжимают его торс в замок, не пускают. Она исчезает. Есть только ритм, однообразный вечный ритм сплетённых тел. Тантра. Жарко, безвыходно и пусть бесконечно, до исступления, до смерти, которой нет.
Рассвет сереет в окне. Усталость. Пустота тела. Горит кожа. Уснуть, уснуть… Отвернись, прижмусь к тебе сзади всем телом, животом, лицом между лопаток, твоих крыльев, мой ангел. Спи. Сплю.
– Ты хочешь меня писать? Есть женщины намного красивей меня. Это другое? Наверное, художнику виднее. Вся лучусь? Возможно. Хорошо, буду позировать, но перерывы мы заполним любовью. Я стала бесстыдной и алчной. Хочу, хочу, хочу. Буду радоваться и фосфоресцировать, как море… Когда-то видела в августе, всё светилось, переливалось, двигалось, жило маленькими организмами. Море плотское и бесстыдное, как я сейчас с тобой. Неделю как минимум? Тогда я тут застряну. Прекрасно, что ты не возражаешь. Уже начинаем? Хорошо. Готова, раздеваюсь, ещё свободней, как у Модильяни. Ого, как высоко мы берём. Нет, я не сомневаюсь. Не могу в тебе сомневаться, это просто невозможно. Я в тебя верю. Откинуть волосы? Хорошо.
Странно ты на меня смотришь. Как будто ты есть и тебя нет. Я ревную к той, что на полотне. Она крадёт тебя у меня. Ненавижу её. Иди ко мне. Отложи кисть. Нет, не тут, там, в моей, нашей, комнате под крышей, где сбились мятые простыни, где пахнет нами и любовью. Не впускай кота, пусть не подглядывает. У этих животных такой умный, понимающий глаз, а грация. Жарко, жарко, влажно, мокро, и нет избавления, выхода, конца.
Дни бегут, не успеешь проснуться – вечер. Ты мне покажешь работу? Хорошо, завтра так завтра.
Как ты меня нашёл? Тебе дали мой новый номер. Кто? О, господи. Куда пропала? Волнуешься? Со мной всё в порядке. Ты меня ищешь? Зачем? Не приезжай. Уже едешь? Да, не одна. На него посмотреть? Как хочешь. На твоём месте я бы этого не делала. К тому же я сама в гостях. Да, он мой любовник. Только не устраивай, пожалуйста, сцен. Почему он должен на мне жениться? Не смеши. В каком веке мы живём? Я знаю, ты бы женился, но я не хочу за тебя замуж. Прекрати. Хорошо, встретим.
– Иван, он к нам едет, тот, что был до тебя.
– И как, прикажешь, его принимать?
– Не знаю. Прости, я этого не хотела.
Они ужинали втроём. Женя нервничала, натянулась, как струна. Её милый, добрый тюлень пьёт водку, а это чревато. Не хватало ещё скандала и битья посуды. Он хочет, чтоб она вернулась, немедленно уехала с ним. Может, прав. Любовь любовью, но кто в этом мире создаёт семьи по любви? Единицы. Всё когда-то заканчивается. Лучше рвать сейчас, по живому, чтоб не привыкать и потом не валяться в депрессии. Художники не созданы для семьи.
Дождь, дождь, туманы мечутся в горах, в воздухе влажно, как в их постели, полнолуние. Когда эти насекомые спят? Зачем они так звонко о любви, ухо не выдерживает. Луна, как большой, на всё небо, фонарь. Пойду к реке, искупаюсь. Пусть эти два бычка побудут вдвоём. Может, сговорятся, поделят её по-братски, или один уступит другому, как наложницу. А если подерутся? Увы, это невозможно, слишком интеллигенты.
