Ночью совсем другая вода: свинцовая, тяжёлая, жутковатая. Одна на берегу, как русалка. Сейчас бы заманить обоих в воду, защекотать, заласкать, уволочь на дно, чтоб навеки её. Оба такие красивые, бледные, с отрешёнными лицами, длинными, как водоросли, волосами. Сердце в расставании сочится кровью, а тут вечное русалочье обладание, собственность и никому, никому никогда. Часть её жизни: ни вычеркнуть, ни забыть, ни сократить. Хорошо плыть против течения, преодолевать, к чему это вечное преодоление? Нет, лучше полежать на спине, покачаться, послушать шёпот реки под собой. Сегодня они ночуют втроём под одной крышей. Смешно.
– Где он?
– В саду. У него спальник.
– Замечательно, а я уже волновалась.
– Пойдём.
– Пошли.
– Ты плачешь? Не надо. Не терплю слёз.
– Не хочу уезжать.
– Ничто не может длиться вечно.
– Знаю. Давай не будем сегодня спать.
– Давай.
– Вы готовы смотреть работу?
– Да.
– Тогда пойдём.
Они вошли в мастерскую, залитую мягким утренним светом. Полотно, развёрнутое к зрителю, стояло посредине комнаты на мольберте. Женя увидела себя, большую, раскинутую на весь холст. Синева фоном, неестественной величины раковины перед ней зависли, что-то ещё незначительное из атрибутов ей сейчас мешало. Там, там она была свободна. Тело плыло по этой синеве. Это была она, и родинка на бедре тоже её, на месте, как приклеенная, но такой она никогда себя не знала. Тело было сыто любовью, расслаблено и в полной гармонии с душой. Лицо отрешено, смотрело и на зрителя, и как будто в сторону. У этой женщины мысли были далеко. Неужели это она, чувственная, безмятежная, принадлежащая кому-то невидимому, оставшемуся за пределами художественной реальности, но незримо присутствующему. Женя вдруг увидела злое лицо своего тюленя.
– Ты, ты со мной никогда такой не была.
– Я сама себя такой не знаю.
– Не оправдывайся. Можешь оставаться.
– Нет, мы уедем отсюда вместе.
– Собирайся. У меня нет больше времени.
Они выехали, когда ещё метались среди гор туманы. Женя возвращалась к себе прежней, но знала, что прежней она никогда больше не будет.
Эта женщина состоит из монологов. Она говорит в стороны, зловеще разрастаясь в слове колючим, непролазным кустарником, перепрыгивает с одной темы без всяких на то оснований на далёкую, как Индия, другую. Потом она исчезает и возникает рядом, почти вплотную, но суетится где-то внизу, в сносках, запутанных комментариях, и пространных примечаниях, петляет, уводит в чащу слов, от темы, которой просто нет, поток разрозненных фраз кое-как присобранных интонацией. Мысли скачут блохами, как на шерсти упитанного кота, весеннего пройдохи, вернувшегося после долгого загула домой, понять что-либо практически невозможно. Ты не собеседник, скорее проводник, по которому слова от неё идут к тебе, потом возвращаются к ней же самой. Тут особый шифр и лучше отключиться, но если слушать (она умеет заставить), то из хаоса разноречивого нагромождения речевого потока, не сразу, сложно, как солнце после сезона дождей, что-то всё-таки возникает. Суть пока не ясна, но когда начинает проясняться и появляется тропинка, ты, наконец, понимаешь, как долго она тебя уводила от цели, пытаясь вытянуть то ли совет, то ли оценку, то ли выстроить предполагаемый свой же в будущем ход.
Я обожаю эту женщину. Она появляется внезапно, ближе к ночи, часов в одиннадцать, двенадцать. Я переговариваюсь с ней по домофону, пытаясь убедить, что для визита слишком поздно и я уже в пижаме. Бесполезно. Она проникнет. Безропотно одеваюсь, и мы идём в ночь выгуливать друг друга. Для променада явно не подходящее время – час забулдыг и редких, спешащих по домам запоздалых, прохожих. Мы как будто крадёмся, как будто боимся, как будто независимы. Не наше время. Мы привлекаем внимание: немолодые дамы в самый разгар буйной весенней ночи, две причудливые, вытянутые в свете фонарей тени, шарахающиеся в стороны при каждом непонятном звуке.
Она появляется часикам к восьми, сочится, как запах утреннего кофе в дверные щели. Отбиться сложно. Бросаю дела и сажусь перед ней лицом к лицу. Я – стоматолог, обречена смотреть ей в рот без всяких перспектив на скорое освобождение, она – пациент, у которого действительно всё очень запущено, но спасти ещё можно, меня уже – нет. Я ненавижу эту открытую помадно-красную не останавливающую движение рану-отверстие, в которую провалились и погибли мои утренние планы. Пытаюсь смириться и расслабиться, нахально, широко зеваю и жду, когда она уйдёт. Размечталась. Никто уходить не собирается. Я слушаю бред, похожий на сложное утреннее похмелье. Нет, боже упаси, она не пьёт, редко – пригубит. Зовут её тоже непросто: Та – Ма – Ра. Имя ассоциируется в моём мозгу с тяжёлыми шагами Каменного Гостя. Идёт, приближается, в моих висках тяжелое её имя, стучит ближе, ближе, настаёт мой роковой час.
