Нет, она не монстр, не чудовище и не наваждение. Это неправда, шутка, художественный вымысел и гротеск. Всё намного будничней и проще. Передо мной милая улыбчивая дама в дымчатых очках на пол-лица, пепельных наивных кудряшках, усыпанная милыми веснушками-конопушками, сплошное обаяние и почти лубочный наив, в прошлом – учительница младших классов Тамарочка Иванова.
Теперь пенсионерка, дежурит каждые четвёртые сутки в учебном заведении. Тут она ведёт сложный журнал учёта, выдаёт ключи, а по совместительству преследует свой интерес – вынюхивает квартирантов-заочников. Обычное дело – жизнь тяжёлая и свести концы с концами трудно. Почему течения прибивают её щепкой ко мне, я не знаю.
Как всегда она голодна, жадно и много ест всё подряд. Я озадачена, под угрозой уничтожения обед, приготовленный на семью. Потихоньку прибираю с плиты кастрюли и прячу в холодильник. Тамара понимает и слегка обижается, но тут замечает сладкое, мгновенно изворачивается, на ходу хватает из-под моей руки уплывающий кусочек, заворачивает в салфетку (дома попробует) и успокаивается. Мир между нами восстановлен.
– Кто это? – пугливо-сонно спрашиваю я.
– Это я.
– Кто я? – не понимаю, потому что внутри давно сплю. Моё полое тело отдельно от меня и мысли бьётся об углы квартиры. Неживая рука держит трубку домофона. Это она, её сладкий бодро-радостный голос. Я безропотно одеваюсь, и мы выходим в ночь. Держим путь на набережную. Ветер приносит запах цветущих каштанов, внизу плавно течёт река, фонари прячут головы в нежную зелёнь абажуров из лип. Она не видит, не может видеть. Тамара сосредоточена на прожитом дне, состоит из обрывков историй, в которых появляются и мгновенно исчезают незнакомые мне люди, разматывает клубок слов, ведущих в тупик, анти-Ариадна.
Сегодня Тамара снимала стружку с пуделя у богатой вздорной старухи. Стричь моя знакомая не умеет, для уверенности привлекает приятельницу. Та тоже оказалась не в теме, что выяснилось только по ходу действия. Пуделя изуродовали, как могли, но работу сумели приподнести в лучшем свете и раскололи ветхую бабушку на аж пятьдесят гривен. Я автоматически удваиваю сумму. Знаю: Тамара всегда говорит полуправду. Потом она присматривала за ребёнком. Четыре часа в роли заботливой няни, белкой грызущей хозяйское печенье, беззаботно оставленное на столе в вазочке. Утро тоже не прошло даром. Пенсионерка бодро носилась по городу, разносила в магазины пирожные, испечённые в глубоком подполье одной из её многочисленных сообщниц-приятельниц.
– Тамара, сколько же ты за день зарабатываешь? – Нескромный вопрос зависает в воздухе. Она вдруг дёргается и напряжённо смотрит вдоль линии лавочек.
– У тебя кулёчка случайно не найдётся?
– Нет, а зачем тебе сейчас кулёк? – отвечаю осторожно вопросом на вопрос.
– Бутылки, – стонет она заунывно-протяжно, как на луну, учуявшая мечту собака.
– При чём здесь бутылки?
– Вон, вон, под лавочкой, – дар речи потерян, теперь она тычет пальцем в невидимое пространство, но чётко по курсу. Никакими силами её уже не удержать. Тамара срывается с места и несётся в темноту, роется под лавочкой, находит. Сложить пустую тару некуда. Она потрясена: добыча упущена и оправданий никаких нет. Не учла, оплошалась, понесла убытки.
– Ты что, бутылки вышла собирать?
– Нет, конечно, но посчитай. Десять бутылок – и можно пару булочек купить.
– Успокойся. Ты же не бомж, учительница. Стыдно.
– Двадцать долларов, – вдруг говорит она.
– Что двадцать долларов? – опять я не в состоянии уследить за прыгающей её мыслью.
– Ты же спрашивала, сколько я сегодня заработала.
– А-а-а. Молодец.
Мы молчим. Я любуюсь пейзажем, Тамара лихорадочно подсчитывает предполагаемые бутылочные потери: сначала в день, потом – за декаду, месяц, год.
Возвращаемся, выходим на безлюдную площадь. Приятельница тащит меня через пассаж. Это нелогично, я отбиваюсь. Зачем делать лишний круг? Мы почти дома.
– Там шифер, – делится она со мной тайной.
– Какой ещё шифер?
– На сарай.
– О, господи! Где ты уже шифер высмотрела?
– Во дворе, – говорит она, потупив глаза за стёклами очков, чистое смирение… – Если мы пойдём через пассаж, выйдем на Волошина, то там, во дворе…
– Мы сегодня ещё шифер красть будем?
– Ты что? Я просто посмотреть, – оправдывается она.
– Зачем нам ночью шастать по чужим дворам? Ты что, шифера никогда не видела? Это же не выставка-продажа строительных материалов, а чужой двор. – Я почти задушила её логикой, но она вывернулась, глотнула воздуха и уже тычет в киоск, у входа на пешеходный мост.
– Смотри. – Сердце моё холодеет от страха и недобрых предчувствий.
– Что ещё?
– Там.
– Я ничего не вижу.
– Там пакет.
– Ну, да, – соглашаюсь я.
– Пойдём, посмотрим.
Подходим ближе. Под сигаретным киоском стоит забытый кем-то аккуратный бумажный узелок, из которого торчит кривая хилого саженца.
– Дерево. Фруктовое, – она трепещет, как будто нашла всё золото Майи.
