– Я ввязался в эту игру, думая, что смогу порушить её. Думая, что смогу сражаться за тебя. Защитить тебя от всего, – когда он заговорил, в его голосе падал пепел дотла сгоревшего гнева: на себя самого. – Я забыл, что не был создан воином.
– Кто тебе сказал?
Он не ответил.
– Арон, ты не можешь знать, о чём думает этот грёбаный колдун. И не мог знать, что эта тварь проснулась. Она владела какими-то чарами… искусством влезать в головы. У неё были сотни лет, чтобы усовершенствовать своё мастерство. Никто бы не справился, даже ты.
– Ты справилась.
– Не я. Зверь во мне. И этот зверь не ушёл бы, если бы не ты. Я спасла тебя, ты спас меня, всё честно.
Он качнул головой: коротким, досадливым жестом человека, который вспоминает самую большую глупость в своей жизни.
– В конечном счёте мы из этой передряги даже здоровыми вышли… благодаря тебе. И убили виспа из Белой Топи. – Ей представилось, с какой завистью Гаст выслушает повесть о том, как его подруга расправилась с
– Больше никаких бдений со мной. – Дэй встал, не обратив никакого внимания на её улыбку. – Спи.
Улыбка погасла, как только он сделал первые шаги к выходу.
– Не уходи…
Арон замер. Оглянулся.
– Не уходи, – повторила Таша. – Я боюсь засыпать одна. Боюсь того, что увижу во сне после всего этого.
Убеждать другого в том, что ничего страшного не случилось, было проще, чем убедить себя.
Она откинулась на подушку, лишь когда дэй безмолвно взял одно из одеял, сложенных на гостевом тюфяке, и кивком велел ей лечь. Мягкий хлопок накрыл Ташу с головой; она даже не зажмурилась, просто дождалась, пока Арон откинет верхний край с её лица.
– Сказку на ночь не обещаю, – сказал дэй, сев в изножье.
– Можно и колыбельную.
– Певец из меня лучше, чем рассказчик, но баюкающим опытом похвастаться не могу.
– Ты никому не пел колыбельные?
– Никогда. Призвание не располагает к тому, чтобы я укладывал детей спать.
Таша смотрела в бледную зелень в его глазах – словно блеклое эхо того призрачного огня, что едва не убил их этой ночью. Вспомнила взгляд, обращённый на прекрасную губительную иллюзию, в котором мешались нежность и страсть, и мольба, и восхитительный благоговейный трепет.
– Кого ты видел? В виспе?
Она не была уверена, что имеет право спрашивать. Но слишком хотела знать.
Если подумать, она вообще знала об Ароне до обидного мало – куда меньше, чем о братьях Сэмперах.
– Того, кто мне очень дорог. Она умерла. Давно.
Голос его был так сух, что продолжать расспросы Таша не решилась. И не стала возражать, когда дэй осёк возможность этого, запев.
Арон не стал прокашливаться или усаживаться поудобнее: просто посмотрел на свет, зеркально сиявший в его глазах, и запел мягким, тихим баритоном.
Песня, что сложила для них в Потанми девушка-менестрель, казалась теперь приветом из прошлой жизни. Той, где у Таши не было рыцаря, Арон был ей случайным попутчиком, и сама она была просто напуганной девочкой, которая гонится за похитителями сестры, а не частью чьей-то странной и страшной игры.
Таша не удивилась, что Арон так хорошо её запомнил. Как не удивилась и тому, что слова теперь обрели совсем другой смысл – или просто смысл.
Дух, что нашептал Маре новую песню, знал куда больше людей, что её слушали.
Голос Арона окутала дымкой предсонья. Пара строк потерялась, утонув во тьме за незаметно слипшимися веками.
Пожалуйста, пусть этот сон будет без снов…
На один краткий миг, прежде чем провалиться в сонную черноту, Таше причудилось то, чего быть не могло – будто на неё смотрят так же, как смотрели на ту, кого давно уже не было на этой земле. Но, видимо, Богиня просто в который раз не услышала её мольбу.
– Вставай!
– Я чуть-чуть ещё полежу…
– Ты уже третий раз так говоришь!
– У меня голова болит…
– А у меня нога ноет, и что дальше?
– Изверг…
Таша сонно зарывалась лицом в подушки, но Джеми продолжал негодующе зудеть над ухом:
– Полдень за окном! Святой отец сказал, пора трогаться дальше!
– Не спеши, ты давно уже тронулся…
– Чего?! – Джеми решительно сдёрнул одеяло на пол. – Всё, вставай!
– Не могу. – Таша, ёжась, обхватила себя руками. Слабый дневной свет, что впускал в спальню отъехавший буфет, казался не менее назойливым, чем колдун-недоучка. – Мне правда холодно, и руки-ноги болят…
– Болят?
– Крутит, как при лихорадке…
– Почему?
– Действительно, почему… мы же никакого виспа в глаза не видели…
Джеми озадаченно щёлкнул пальцами. Лампа на тумбочке разогнала полумрак осенним сиянием.
