Наташа уже не была в синем платье с двойной оторочкой, как раньше ходила. Наряжена в лыжный, бордовый костюм, что я раздобыл у контейнеров старых, она принимала девчоночьи души без страха, с теплом и без всяких сомнений, ведь помнила, как двадцать лет пролежала сама же во мраке густом и холодном, как я приходил к ней и спал на могиле. Я вырос, но магии чёрной уроки её не забыл и чем дальше, тем больше в себя пропускал я чудесные силы. И так я привык быть на связи с Наташей, что стало нам сложно уже разлучаться. Тогда я решился в две тысяча первом, прочтя сотни книжек на разные темы — о мумиях, смерти и магии чёрной, — её воскресить, сделав первую куклу. Конечно, от тела там мало осталось, и даже от гроба — сплошная земля (о, как растворяемся быстро во мраке!), я выкопал ночью останки Наташи и глиной затем облепил в гараже, и в тряпки зашил для придания формы. С тех пор я уж был не один.
Я с детства любил равновесие кладбищ, как будто покой охраняет крапива, как будто весь мир помещается в капле прозрачной росы, что блестит на травинке. Душой отдыхал я от суетной жизни, от глупых студентов, исследуя сотни и сотни надгробий, забытых могил, заброшенных деток и кладбищ натянутую паутину на область и город, в котором родился. Я начал с другими детьми говорить, и спать на могилах, и их воскрешать. И я воскресил их почти три десятка.
— Ку-ку! — мне кричала кукушка дневная.
— Сама ты ку-ку! — отвечал ей с усмешкой.
Бывало, подолгу мне новые дети не пели, не звали. Но деток живых не давала опека, но с
Когда в ноябре задышала зима на осени сонной сухие ладони и руки к земле опустили деревья, я дальше не мог уже сопротивляться. Обязан был я хоть кого-то спасти. И не было времени на подготовку, схватил, как всегда, я рюкзак и лопату и двинулся вечер стеречь. На Сормовском кладбище девочки пели, я выбрал Арину: четырнадцати лет, каким она взглядом смотрела лисичьим! Заснул, хотя холодно было ужасно, отчаянной ночи с трудом я дождался и начал копать. Её я почти что извлёк из могилы, но сторож назойливый труд наш заметил, светил фонарём, бородатый шайтан! Я вынужден бросить был всё: и лопату, и с краской баллончик, рюкзак и Арину.
Теперь по пятам шла за мною опасность. Я знал, что поблизости рыскает Ромбов, как волк, загоняющий в угол добычу. А дети не пели уже — верещали, толпились у снов моих, так что Наташа не знала, как их удержать.
Они верещали:
— Спасите, спасите, мы к папе хотим, мы страдаем бесхозно, дожди по нам топчутся, холодно очень! И скоро зима… Как мы будем зимой?
Но денег на новый рюкзак и лопату, увы, не имел. И тогда я поехал на кладбище с сумкой большой и стамеской. Нашёл на краю Олилееву Лену — так имя её хорошо волновалось, как море тугое под пенье сирен. В ночи изголовье могилы стамеской разрыл я, добравшись до гроба, и после я выбил отверстие в крышке и вытащил тело её небольшое, потом перенёс я останки в гараж. И сделал мешочки из старых колготок, что я подобрал на помойке когда-то, и всыпал в них соду и соль. Потом я разрезал заветную кожу и внутрь напихал драгоценных мешочков — и начал высушивать тело.
Стекались осенние дни на задворки. И девочкам было печально и грустно, они не давали нормально работать. Бетховен играл в настроеньях у Даши, в окошко смотрела трагически Нина, а Аня просилась гулять и рыдала, как будто включили в ней две Ниагары, когда приходилось отказывать ей. Родители шаркали по коридору, вернувшись домой с остывающей дачи, где яблони кончили бомбардировку. В такой атмосфере не мог я работать, оставленный труд из угла по-сиротски глядел на меня, как голодный щенок. Я часто в гараж по ночам отправлялся, сидел возле Лены и платье ей шил, читал ей народные сказки. О, как одиноко мне было и не с кем совсем поделиться туманной тревогой!
В тот день, когда всё обнаружилось, Юля, мой бархатец маленький, пение флейты, явилась отдать мне один из подарков. Но всё, что дарил, я дарил безвозвратно. Её я простил за предательство сразу, лишь только увидел её на пороге. И так захотелось мне с ней поделиться осенней тоской и волнующей тайной, как в детстве, когда делишь камешки с кем-то и нет на планете ценнее сокровищ, ведь только она могла это понять — как осень остра и болезненна осень, как крики малюток ужасно изводят, как я их спасаю уже десять лет.
О, как заблуждался я, дурья башка!