Так, дребезжа, на солнечном колесе, катилось лето. Я продолжала быть паинькой, ходила на занятия. С Про друид ом мы подружились. Да-да, смешно тебе. Он был очень странным, но добрым. Сутками торчал в библиотеке за книгами. Всегда в одной и той же вельветовой рубашке, с побитыми кромками рукавов и затёршимся воротником, будто его моль погрызла, волосы бобриком. Даже вымораживало. В такую жару!
Вначале я думала, что он совсем того: повёрнутый на книгах, и на меня отвлекается с неохотой, ради заработка. А потом он мне стал подарки таскать. И до меня дошло, что это у него форма ухаживания. Выходило из этого, правда, что-то вроде танца сумчатой куницы. Самец пятнистых куниц перед спариванием запрыгивает на спину самки и кружится вокруг неё, держась за шею, с такой силой, что у куницы потом шея опухает, а спина – в кровоподтёках, я по телику видела.
Мне на шею он, конечно, не запрыгивал. И вообще даже дотронуться боялся. Это в переносном смысле.
На третье занятие принёс тетрадку. Чтоб выписывать незнакомые слова. Это была самая жуткая на свете тетрадка для девочек-младшеклассниц с розовой обложкой, блестящими котятами, бантиками и цветочками. Каждую страничку он разлиновал вручную в три колонки: «слово», «транскрипция», «перевод».
Он диктовал:
– Дружба.
Я выцарапывала на листке, покопавшись в памяти:
– Friendship.
Он диктовал:
– Опасность.
Я записывала:
– Danger.
Он:
– Полёт.
Я:
– Fly.
Нет, это летать, летать, а не существительное; он хмурился.
Он диктовал птиц, страх, детей.
Он диктовал:
– Любовь.
Пффф. Кто не знает любовь?
Сказано же во всех книгах и фильмах, вырезано гвоздём по подъездной краске, заныкано в углу школьной парты, расположено на асфальте – большими буквами, чтоб было видно предмету желания с верхотуры, на гаражах и заборах, в подземельях и туристических уголках, на тортах – кремом, на ногтях – наклейками, на одежде – принтами и стразами, если одежды мало, то бьют на коже, посвящают труды, песни, победы, здания, звёзды, лодки и вездеходы, чертят салютами в небе, выплетают бисером, пришпиливают значки, собирают наклейки и вкладыши, только бы были рядом эти четыре буквы. L (ласка, ловушка, лебедь), О (обвенчаться, оргазм, около), V (влияние, воздух, везде), Е (не произносится, но читается по нитям нежности, продетым во взгляд, в прикосновениях – через тепло и то, как теряет вес тело и прочее земное). Самые затасканные в мире четыре буквы, носимые на предметах и на себе, у сердца и у щиколоток.
Он прав – я не знаю этого слова, настоящего его значения, только больное эхо. Или завалилось оно между бортиком кровати и матрасом и долго бугрилось, причиняя неудобство, но так и не нащупали его родительские руки; или болтается в подкладке старого пальто, куда проникло по недосмотру, через дыру, которую некому было зашить; или убежало от меня, как мартовская кошка, в подвал и, сколько бы я ни звала по имени, не нашлось, не мяукнуло, не вернулось в квартиру; или закатилось под съёмный диван, когда уехали и оставили на ночь одну, не окружив ласковым словом.
Н. И. приносил мне то розовую линейку, то мягкого потрёпанного львёнка, то дурацкий брелок, то марку с птицей. Перед занятием на столе, где было обустроено место для урока, всегда что-то появлялось. Я, конечно, чаще потом выбрасывала этот хлам. Но самое удивительное, что на фоне всяких придурков Н. И. казался неиспорченным. Просто милым юродивым.
Как-то я расплакалась на занятии. Парень, с которым я встречалась тогда, захотел, чтоб я его коноплю в универе толкала. Одно дело дома у него тусить и угорать, другое – барыжить травой! Я ему сказала, что думаю по этому поводу, и мы разругались. Вовка тогда был в страшном запое, я его не видела целую неделю. В общем, я как зарыдала… Н. И. перепугался до смерти, стал узнавать, что случилось. Успокаивал, мол, ошибки – это не страшно.
Я говорю:
– Да я не из-за этого…
От тогда спросил:
– Тебе кто-то делает больно?
Он со мной часто вёл себя как с ребёнком. Оказалось, месяц назад он увидел у меня на руке синяк и подумал, что меня кто-то бьёт. Ну и я поведала ему про жизнь мою жестянку.
Н. И. расстроился.
– Наркотики – это плохо. Не все знают, что такое хорошо и что такое плохо. Ты знаешь, ты молодец! А парень тебе такой зачем? Тебе нормальный нужен.
И в следующий раз он принёс старую книжку Маяковского. Тоненькую брошюрку с пожелтевшими страницами, аж 1925 года издания, с подписью. Наверное, нашёл среди выброшенных кем-то книг. Было очень жарко, и мы вместо урока гуляли по набережной.
Лето пропекло всё вокруг: дороги и машины, шерсть пристанционных собак, продавщиц, обмахивающихся газетами и веерами. По Оке, словно газировка, разливался свет. В транспорте воевали за каждый сантиметр. А уличный квас пили, стоя на пожелтевших газонах.
Мы сидели в тени деревьев, и он мне читал книжку вслух. А я вспоминала, как мама давно-давно так делала на ночь.
– «Дождь покапал и прошёл. Солнце в целом свете. Это – очень хорошо и большим и детям».
Глупо, да?