А вот татарские могилы никак не вписывались в общую картину и потому были отложены на время.
Андрей по-прежнему катил сизифовы камни документооборота отдела. Но мысли его вились вокруг спрятанных в земле тел. В рабочее время через бумажные наслоения ему чудились чёрные полосы на воображаемых детских глазах, а поздними вечерами он изучал огромную чёрно-белую карту, распечатанную на принтере из атласа автомобильных дорог на листах А4; он прикрепил её скотчем на одну из стен кабинета, а фотографии девочек и мест захоронений – сбоку кнопками с цветными шляпками.
Понимая, что следует обсудить новые обстоятельства с начальством и ещё раз настоять на официальном возбуждении дела, он предполагал, что натолкнётся на сопротивление, и оттягивал момент разговора. Ему не хотелось делиться. Как ребёнку, нашедшему конфету: вдруг заставят выбросить или отберут, а он так и не узнает вкуса, спрятанного под обёрткой.
Пришли данные по Лазовой – раньше она жила на улице Пермякова. Когда Ромбов припарковался у нужного дома, ему показалось, что интуиция кричит – это оно. Что «оно» – он ещё не знал, но район, в котором с одной стороны улицы, как спичечные коробки, были натыканы серые однообразные девятиэтажки, а с другой стороны лежало озеро с выжженными солнцем берегами, казался именно тем местом, в котором то странное, с чем он столкнулся, могло произрасти.
Он направился к подъезду, скользнув взглядом по двору: было пусто, только в отдалении дама с собачкой разговаривала с понурым мужиком средних лет в чёрной футболке. Андрей позвонил в квартиру, в которой жила умершая. Ему не открыли.
Он попробовал к соседям. Справа не открыли, слева тоже. Испытал ещё одну кнопку звонка.
– Кто? – спросил задверный голос.
– Полиция. По поводу соседей, – Ромбов показал удостоверение в глазок.
Дверь приоткрылась на цепочке, каких Андрей не видел с самого детства. В щелку глядела половина старческого лица со светло-голубым глазом, который был такого бледного цвета, словно уже готовился к исчезновению.
– Чего? – спросила половина рта, видная в щелку.
– Вы давно здесь живёте?
– Давно, – заверило пол-лица.
– Помните Лазовых из пятьдесят второй?
– Так они не живут уже лет двадцать, чего их помнить.
Андрей попросил, ещё раз поднеся к глазу удостоверение:
– Откройте, неудобно так говорить.
Звякнула цепочка. Широкую и приземистую бабулю стало видно целиком.
– Куда делись-то?
– Да куда? Померли, – сообщила она рассудительно. – Вначале дочка, потом сама Лазова.
– А муж?
– Какой там муж, слова одни, а не муж. Вначале ещё болтался, а потом не было мужа.
– Ребёнок один в семье? Наташа?
– Была Наташа, да.
– Как умерла, помните?
Бабушка, поняв, что дело касается прошлого, стала разговорчивее:
– Ой, там такая история. Помню, ещё как – всем домом обсуждали. Дочка мыться пошла и полотенцем провод под напряжением задела. А полотенце мокрое. Ну и как-то там её – всё… Не знаю, что за провод. Я уж сколько эту девочку к себе брала! После уроков у меня сидела. Но с такой матерью что сделаешь? Лазова-то того была совсем. К ней вечно какие-то люди странные приволакивались… На похоронах что-то там пели, ну такое, магическое, во дворе сжигали, дай бог памяти, тряпки, что ли… Ну совсем такие, – старушка сделала характерный жест рукой, покрутив у виска.
– Секта? – догадался Ромбов.
– Да не знаю, секта, не секта. Ну вот пели там всякое, ходили…
– Что пели?
– Да старые какие-то песни. Не народные. Не знаю, как это. Но вот прямо на лестничной клетке, как-то иду – стоят в кругу, за руки взявшись, прям тут, – она показала в подъезд, – и что-то там поют, приговаривают. От Ленки-то чего добьёшься? «Ведьма я», – скажет, и всё. А от Наташи тоже: вначале ребёнок, а потом подросла – смурной стала, уже ко мне не ходила.
– То есть проводили ритуалы?
– Ну да, наверно. Но после дочки-то она совсем уж из ума выжила. И болела долго, ну и всё… тоже, – старушка махнула рукой.
– Может быть, помните людей, которые к ним ходили?
– Да это сколько лет назад было!
– А у дочки не помните какого-то странного друга, её возраста или постарше?
– Она замкнутая была. И без друзей. В школу – из школы. Я ей говорила: иди вон во дворе с ребятами погуляй. А она что? Мать, наверно, запрещала.
Андрей чувствовал, что ухватился наконец за правильную ниточку, но она обрывалась в его руках. Он задал ещё несколько вопросов о соседях, записал бабуличье имя и номер квартиры, протянул визитку и велел звонить, если что-то вспомнится.
– А что ещё, например? Про гостей? – не поняла старушка.
– Про гостей. И всё необычное, что с дочкой было связано.
Он несколько раз прошёлся вокруг дома, оглядел его печальные, суровые стены, берег озера с пожухлой травой и другие дома на Пермякова. Он знал: отсюда всё началось. Но он не знал, что делать дальше.
В почте обнаружилось письмо от администраторши Ново-Федяковского кладбища с обещанными сканами фотографий. На пяти татарских могилах по ширине всей плиты чёрной краской был начерчен странный знак: из треугольного центра, завёрнутые внутрь себя и вправо, симметрично выползали три щупальца.
Концы не связывались.