Сплошные условия с самого её переезда. Она двигала предметы, что-то вечно перекладывала, теряла. А он потом не мог найти нужное. Со словами «здесь как в больнице» она притаскивала цветные тряпки, посуду с вензелями и уродские кактусы. Он только и успевал ловить её за руку и возвращать всё назад. Его холодильник захватили продукты, которые по своей воле он бы туда ни за что не пустил: сладкие йогурты, магазинные пельмени, замороженная пицца, шоколадки, булки и глазированные сырки. На его завтрак она ещё соглашалась, но без присмотра килограммами поедала всякую гадость. И как в неё всё помещалось?
Приходилось с ней разговаривать. Много. Он никогда и ни с кем столько не говорил. Нужно было выслушивать о её самочувствии, о её бывших, об экзамене и упражнениях, о сотнях знакомых, след которых давно простыл, о тряпках, о телепередаче, в которой невеста бросила жениха, или о том, как убили героиню второго плана в новом сериале. Он не знал, как объяснить, что всё в деталях записывается на болванку его памяти, а эти бессмысленные данные потом уже не вырубишь и топором.
Нужно было спать с ней. И это раскалывало его на части. Он постоянно думал о сексе, его одолевало желание обладать ей. Словно она была магнитом, а он мелкой железячкой. Ему всегда было мало. Но он не мог делать это так, как ему хотелось. Он не мог владеть ей в полной степени. Ей всегда не нравилось. Она его то останавливала, то ей было больно или недостаточно, она объясняла, он старался делать, как она показывала, и от этого часто терял желание, становилось ещё неудобнее. А когда желание возвращалось, она уже не хотела. Он боялся лезть к ней с этим чаще, потому что видел, что для неё секс – это какая-то каторга, хотя он старался подстроиться.
И ещё нужно было делить с ней кровать. Он никак не мог привыкнуть засыпать с другим человеком, отодвигался на самый край, но всё равно часами ворочался без сна. Он понимал, что так заведено между людьми, и не мог объяснить, почему это ему не подходит. Стал уходить спать в кабинет.
Всё подчёркивало его инаковость, его отличность от обычных людей, когда она была рядом. Но его тянуло к ней. Он понял это сразу, ещё в первый их раз, поэтому и перевёз её к себе. Надеялся, что быт утрамбуется. Он никогда такого не чувствовал. В нём всё расшевеливалось, как будто заканчивался ледниковый период. Он вспоминал Марину и думал, что сейчас чувствует несравнимо больше.
Но как же ему надоело отражать набеги на свои границы:
– Нет.
– Почему? Мне не надо на работу, ты меня будишь, и я потом не могу заснуть… шарахаюсь полдня, как приведение, с мешками под глазами.
– Я хочу, чтобы ты завтракала со мной.
– А я хочу высыпаться. – Юля театрально швырнула кружку с недопитым кофе в раковину и ушла в спальню, где забралась обратно в кровать и придавила голову подушкой.
Витёк махнул Ромбову, чтобы подошёл.
– Чего тебе? – пробормотал Андрей, который опять опаздывал и был не в духе из-за ссоры с Юлей.
– Чё такой вежливый-то с утра?
Андрей посмотрел на приятеля уничижительно.
– Тебя, говорят, покопали?
– Да уже нормально, – нехотя признался Андрей, которому внимание льстило.
– Оторвёмся вечером?
Идти никуда не хотелось. За несколько недель он успел ужасно соскучиться по острой рабочей жизни, по своему заброшенному делу. Опять в его голове взвинтился гул, который Юля успела вытеснить своим появлением. Но одновременно почувствовал гордость за то, что теперь был как Витёк – с человеческими проблемами.
– Обещал девушке быть дома, – соврал он, чтобы похвастаться.
– Девушке? Ого!!!
– И работы накопилось… Ну, в общем, надо идти, потом расскажу.
Оставил Витька в изумлении.
После драки в клубе отдел оттаял, словно берлога весной. Его по-прежнему чмырили как младшего, подтрунивали из-за обеденных контейнеров с варёной курицей, странных привычек и молчаливости. По-прежнему сваливали на него бумажную волокиту, но теперь называли не «Гугл», а «Гуга», и в ироничном «эй, Гуга, все штаны просидишь» слышался не морозный холод, а братская насмешка. Как будто он претерпел боевое крещение и теперь считался за своего.
Весь сентябрь он бродил в каком-то задорном тумане. У него впервые в жизни была девушка. Она жила в его квартире. Он просыпался рядом с ней и учился засыпать рядом. Он нёс за неё ответственность. На работе наладилось. Его посвящали в общие дела и наконец перестали считать трусом.
И всё же в нём, словно борщевик, росло ядовитое раздражение против всего нового. С одной стороны, его волновали Юля, секс с ней, совместный быт. С другой стороны, новая жизнь требовала огромной концентрации. Всё перевернулось вверх ногами, Юля бурлила, как горная река, и вечно чего-то требовала: внимания, денег, разговоров, перемен. Перемен он не хотел. Он буквально заставлял себя приспосабливаться.
Но чем дальше, тем становилось хуже. Ему не хватало пространства, Юля злилась. Он искал укрытия в работе – в стабильном и понятном мире. Но и там уже было тесно. Его, как прежде, вынуждали сдавать нормы, искать свастики и вызывать на допросы подростков. Тогда он снова погрузился в мир своих девочек.