Я огляделась, проверив ещё раз, точно ли он ушёл, хотя это было и так очевидно. И плавно, будто опасаясь, что кто-то услышит, приоткрыла дверь. Даже Лунатика забыла поставить на пол – так и зашла внутрь в пальто и с черепашкой в руках. И я поняла, почему он не пускал меня туда. Комната действительно была как из фильмов ужасов. На стене напротив висела огромная, склеенная скотчем из распечаток карта, с ярко-красными пометками, целыми закрашенными областями, с пришпиленными к стене портретами маленьких девочек. Наверное, Андрей ловил маньяка. Но зачем держать это дома? Это было не очень нормально. Впрочем, всё здесь было не очень нормально.
– Пойдём-ка отсюда, – сказала я Лунатику.
На Вовку я наткнулась у подъезда. Он нёс чёрную буханку, прижав её к груди, словно котёнка.
– Явилась – не запылилась, – он торжественно оглядел меня, сунул в руки хлеб и весело подхватил чемодан.
За несколько месяцев успел соскучиться.
– Я не на совсем, – предупредила я. – Только вещи забрать.
– А парень где?
– В Караганде.
Мы поднялись на этаж. Вовка обиженно открыл дверь и впустил меня в квартиру. Там царила та же разруха, что и всегда.
– Ну ладно, чё. Чайникпоставлю. – Он скрылся в кухне.
Я придвинула к стенке табуретку и стащила папку с толстым слоем пыли, спрятанную на поцарапанной стенке. Потом выкопала из шкафа кое-что из одежды.
Отчим выглянул из дверного проёма:
– А чего с чемоданом-то?
– Переезжаю в Петербург.
– А университет?
– Выперли, – угрюмо сказала я.
– Ну и хуй с ними, – посочувствовал Вовка.
Когда он не был в говно, он был почти приличным человеком. И то, что я вдруг почувствовала себя отдельной от него, от его бедного, грязного быта, придало мне сил. Сейчас мне не хотелось его убить, как в последнюю нашу встречу. Правду говорят: плохое быстро забывается. Я разглядывала дырку на его футболке – прямо на животе, его розовое лицо, перетянутое широкими морщинами, словно ветчина сеткой верёвок. Он был жалким и одиноким. Человек, который вырастил меня.
– Давай свой чай, – я примирительно улыбнулась.
Удобнее всего было выехать ночью. Я поискала в интернете, сколько может стоить книжка Зелёнкина, и наткнулась на сумасшедшие суммы – в несколько сотен тысяч рублей. Продруид, конечно, вёл себя по-скотски последние месяцы, но, если книга стоила так дорого, а он этого не знал, следовало её вернуть. Я позвонила ему четыре раза, но было занято. Возможно, не работал домашний телефон. Решила, что лучше заехать вечером, чтобы не разминуться – днём он мог быть на работе. В крайнем случае можно оставить книгу родственникам или соседям. План был такой.
Вовка рассказал мне в общих чертах о последних месяцах домашней жизни. Я рассказала ему об экзамене и Юре. Об Андрее почти не говорила. И почему ко мне тянуло одних психов?
Время ещё оставалось. Я забралась с ногами на диван и свернулась калачиком, как миллион раз до этого, когда пряталась под одеялом от Вовкиных друзей-алконавтов.
Телефон отключила нарочно и, когда проснулась, увидела несколько пропущенных от Андрея. Проигнорировала.
Темнота схватила город за грудки. Снег ещё сыпал. Но красивые большие хлопья превратились в мокрую мелкую кашу – почти всё большое и красивое быстро мельчает. Около семи я набрала номер на домофоне в сером доме на улице Пермякова. Ответил взрослый женский голос:
– Алло.
– Николай Иванович дома?
Растерянно помолчали.
– Я его студентка.
Домофон приветственно запищал.
В лифте опять завибрировал телефон. Мне не хотелось, чтобы Андрей продолжал трезвонить. Я ответила:
– Андрей, оставь меня в покое.
– Где ты? – Он, кажется, не понимал, что происходит.
– Нигде. – Помолчала и добавила мягче: – Уезжаю.
Я вышла на этаже, указанном в записке, и позвонила в дверь, открыл Н. И.
– Пришла, – обрадовался он.
– Мне пора, – сказала я Андрею и вырубила телефон.
Из-за спины Н. И. выглядывала старая тонкая женщина, похожая на осеннюю сухую ветку за окном.
– Добрый вечер! – я постаралась поздороваться бодро.
Меня молча пропустили в коридор. Полы были чистые, но квартира не лучше нашей с Вовкой: ветхая мебель, старые обои – всё какое-то старческое и бесприютное. И всё завалено хламом: у стен стопками возвышались книги, газеты и журналы, между ними – старые вещи, инструменты, тряпки, велосипедные колёса. И ещё стоял странный запах, я узнала его – такой на себе носил Зелёнкин. Запах какой-то сладкой гнили, луковой шелухи и, кажется, ладана – что-то близкое к церковной вязкости.
Коридор вёл в закрытую комнату с деревянной дверью и в зал, где работал телевизор и сидел в кресле старик. Дед никак на меня не отреагировал, даже не поздоровался.
Старушка, по всей видимости, мать (Николай Иванович упоминал о ней) ушла в зал.
Продруид выглядел больным и взбудораженным. Но его обветренные губы разъехались в довольной улыбке:
– Наконец…
Он протянул руку, а я – свою, и он пожал кончики моих пальцев. Он говорил почти шёпотом – так, будто между нами была какая-то тайна, маленький секрет, которым он не хотел ни с кем делиться.
– Я книгу вашу принесла, Николай Иванович, – я протянула ему пакет с тоненькой брошюрой.