Замолчал. Поморгал, прогоняя с глаз слезу. Сказал:
– Ну как вам? – сказал он.
Потом махнул рукой, глаза платочком промокая.
Лоринков обожал свои стихи и последнее время очень жалел, что не пошел по литературной части. Ведь были, были же в юности задатки! Но все сожрали беспутная молодость, Молдавия, и изматывающая газетная работа. Именно в таком порядке, с сожалением констатировал Лоринков. Сейчас, 35—летний, он держался из последних сил, которые давала ему последняя надежда. То был маленький, квадратный кусочек картона с голограммой, вклеенный в паспорт Лоринкова. Журналист выиграл «грин-кард» в США и получил вид на жительство. И вот уже через две недели он должен улететь. Навсегда! И в США Лоринков собирался заняться, наконец, как всякий эммигрант, двумя вещами: во-первых, начать гадить на свою бывшую родину в соцсетях, а во-вторых – литературой.
Для прозы, правда, было поздно – болела спина, пошаливал желудок, да и нервы были ни к черту. Десять часов у стола в день не потянуть.
Зато оставалась поэзия!
В конце концов, стишок сочинить – дело минутное. А потом можно целый день выпивать… По крайней мере, так объясняли свой выбор поэзии все знакомые Лоринкова из Союза Писателей Республики Молдова, когда еще могли говорить. В смысле, в первой половине дня.
Америка, Америка… Нам стали слишком малы твои тесные джинсы, так что мы оставляем их в Молдавии и едем к тебе, родная, подумал Лоринков.
Подумал об этом еще раз, и улыбнулся. Сказал:
– Нафоткал, Лёня, – сказал он фотографу.
Тот пробурчал, промычал что-то. В гундосне его Лоринков различил лишь что-то про «физиков и лириков». Ничего, подумал Лоринков. Скоро я забуду и тебя, и газету, и Молдавию, и вообще все. Солнце, яркое Солнце будущего светит мне в глаза, подумал он. Сказал:
– Ну раз так, поехали отсюда, – сказал он.
– Нам лишь бы фотографии были, а текст я и сам… – сказал он.
– М-м-м-мр-рр-р-р-р, – пробурчал что-то неодобрительно фотограф.
Лоринкову почудилось слово «фактчекинг». Журналист усмехнулся, пожал плечами. Пожал плечами. Сказал напоследок крестьянам:
– Быдло, вот вы так ничего и не поняли, – сказал он.
– А ведь только что перед вами выступил великий поэт, – сказал он.
– Событие мирового масштаба, – сказал он.
– Два раза к вам, в Бессарабию занюханную, заезжали великие поэты, – сказал он.
– Первый раз я, – сказал он.
– Второй раз Пушкин, – сказал он.
– Между прочим, у меня в семье тоже был эфиоп! – выкрикнул он тщательно продуманную и сфальсифицированную легенду, чтобы все, вспоминая о нем, сразу же вспоминали и Пушкина.
– Так что мы с Пушкиным оба эфиопы и оба гении!!! – крикнул он.
