Щелкает замок. Поднимаю голову. Скрипуха придерживает дверь перед доктором Р., которая сегодня бодра и деловита: поджатые губы, туфли стук-постук, под мышкой папка. Она поразительно спокойна, как будто и не целовала в прошлый четверг обод моего унитаза. Пробует обмениваться дежурными любезностями. Я не ведусь, сижу с дневником Энни в руках. Доктор Р. сосредоточена (застегивает молнию на сумке и ставит ее позади стула, от меня подальше).
– Вы помните, когда у вас начали вылезать волосы?
Инстинктивно трогаю свои патлы. Очень мягкие и приятные. Качаю головой.
– Волосы могут выпасть в результате потрясения.
– Да, я слышала…
Многозначительно молчит. Я тоже. Смотрю в окно. Сейчас я чувствую себя совершенно непотрясаемой; чтобы испытать потрясение, надо сначала быть в чем-то очень уверенным. Интересно, в чем это я была так уверена…
– Вернемся в то утро, когда Карл первый раз сказал вам, что несчастен.
Меня восхищает деловитость этой женщины: никаких извинений. Непотопляемая! Хотя невольно обижаюсь; я думала, мы перешли на более близкое общение.
– Вы видели мою мать?
Она продолжает:
– Чтобы внести ясность, когда именно это было?
Я вздыхаю и пытаюсь вспомнить.
– Где-то в конце апреля.
Наверное, в воскресенье, потому что на кровати были раскиданы газеты, а значит, Карл уже выходил. Он принял ванну, заварил и принес кофе. Голый, в одном полотенце вокруг талии, сбросил бомбу своей несчастливости так же небрежно, как кусочек сахара мне в чашку.
«Ты несчастен?» – переспросила я. Я искренне удивилась – думается, что такие вещи в партнере как-нибудь заметишь. Согласны, доктор Робинсон? «Да, я несчастен уже много лет». Голос его не звучал сердито или печально. Собственно, он был спокоен, почти весел. «Я чувствую, что потерял себя».
Смотрю в окно на темное низкое одеяло облаков. Оно меня душит.
Не будь идиотом, Карл, мы все себя потеряли, подумала я. Но не сказала. Когда становишься родителем, так и происходит, верно? Сбрасываешь старую кожу, старые привычки. Оставляешь того, прежнего себя. Это называется взрослеть.
С тех пор я много раз задавалась вопросом, как, черт побери, я ничего не заметила! Или на самом деле он просто соврал, а теперь его выдумка стала частью истории, которую я рассказываю сама себе, чтобы как-то объяснить случившееся. Чего я не понимаю, так это как разговор в постели с Карлом привел меня в это заведение. Смотрю на доктора Р. Она ждет продолжения.
«Ты тоже несчастлива», – сказал он.
Конечно, я была несчастлива, доктор Р. А кто счастлив? Однако мы не поднимаем шума, не жалуемся вслух. Мучаемся в надежде, что однажды утром проснемся счастливыми. Я настолько притерпелась к своему состоянию, что совершенно его приняла. Я делала все, чтобы терпеть дальше: глотала таблетки, подыскивала сиделку родителям, возилась с любимыми детьми, по вечерам откупоривала бутылку доброго вина, долгими часами гуляла с Несс по парку, отдыхала при любой возможности. Сами посудите! Сижу в гигантской удобной кровати в своем красивом большом доме, внизу играют двое здоровых детей – разве у меня есть право ныть?!
«Ты ошибаешься, я счастлива».
Я предпочла тактику отрицания. Он встал, чтобы закрыть дверь, провел рукой по густым взъерошенным волосам. Его голое тело во всей увядающей красе было так же знакомо мне, как мое собственное, – даже больше, потому что его я видела и со спины, знала каждый мускул. Карл накинул затасканный синий халат и сел в ногах кровати лицом ко мне. Яички уютно лежали на одеяле, точно диковинная лысая кошка.
«У нас все нормально, Карл».
«Мне «нормально» мало», – ответил он, сжав мою руку.
