Кукушка полностью

– «Хорошо» уже не будет, – тихо сказала она, кусая губы и глядя в огонь. – Я без тебя умру. Ты, наверное, не думал об этом, а я знаю. Я была совсем-совсем маленькой, когда это поняла. На меня все махнули рукой – мама, дядья… Все. Меня будто заранее похоронили. У меня никогда не было друзей. Никого. Никогошеньки. Только ты. Из-за этих пчёл, из-за моей болезни все меня боялись. Мама извелась, а потом умерла. Соседские мальчишки дразнили меня кошкой, потому что у кошки девять жизней. Когда ты приходил, все прятались по углам, а потом вылезали и ругались и кидали в меня камнями и навозом. Говорили, что меня надо сжечь как ведьму. За меня только дядя Бастиан заступался. Еще когда я была маленькой, я придумала себе сказку, что однажды ты придёшь и насовсем останешься или возьмёшь меня с собой и уведёшь далеко-далеко. Но ты не приходил.

Жуга молчал. Ночь выдалась без ветра. Маленький костёр уютно потрескивал. Дрова уже прогорели, превратились в рубчатые головешки, тлеющие красным, а травник всё сидел и смотрел на них, обдумывая сказанное девушкой.

– Мне нечего тебе сказать, – наконец ответил он. – Я ко многим приходил.

– Зачем?

– Чтобы исцелить.

– Тогда мне всё равно, что ты к ним приходил! – порывисто сказала девушка. – Их ты лечил. А меня – оживлял. Я ведь живая, правда? Я живая?

Травник снова не ответил.

– Почему ты молчишь?

– Я не знаю, что сказать, – признал он. – И впрямь, наверное, я виноват. Я не мог излечить тебя, но я хотя бы мог узнать, как ты живёшь. Твоя мама обещала за тобой присматривать.

– Она умерла, – сухо сказала девочка и отвернулась. – Уже два года как умерла.

– Я не знал. Прости. Всё бы хорошо, но… Я, может, смог бы тебя пристроить, позаботиться, у меня много знакомых, мне бы помогли. Кто-то за старые долги, другие по дружбе… Но только не сейчас! Сейчас это невозможно. Я…

– Почему? Почему невозможно? – Слёзы уже не стояли в глазах у девочки, а вовсю бежали по щекам. Чувствовалось: ещё немного – и она разревётся. – Я будто проклята, от меня все шарахаются, как от прокажённой! Мне четырнадцать, а выгляжу я, будто мне двенадцать. Сколько я ещё проживу? Ну сколько? Два года, три? А потом однажды – раз, и всё! Я задохнусь, как висельник. И никто не придёт, чтобы меня спасти. Даже на похороны никто не придёт. Разве можно… разве можно так? Я живу как в стволе у аркебузы, каждую секунду жду: вдруг выстрелит? Только зимой и сплю спокойно, а летом на улицу выйти боюсь. Муха пролетит – а у меня кровь стынет! Как-то одна залетела мне в волосы, и я совсем голову потеряла, ничего не соображала, всю посуду перебила на кухне, кипятком обварилась… Мне потом хотели волосы обстричь, как больной. Я бы уже раз десять умерла, если бы… если бы… – Она сглотнула и закончила: – Если бы не ты.

Этот поток наивных детских аргументов был одновременно трогателен и нелеп, любые доводы разума здесь не имели силы. Эта маленькая, хрупкая беспомощная девочка в глубине души уже была женщиной с железным стержнем бессознательного, чувственного восприятия мира. Она действительно была живая, как она сказала, но живая не в том смысле, что дышала и ходила, а в другом, глубинном чувстве жизни (а значит, и смерти), которое доступно женщине и больше никому. Она могла почувствовать, но не могла понять. В ней закипала просыпавшаяся юность, бурлили чувства, которых она хотела и которых боялась, она выдумывала свою жизнь, но страшилась её постичь. Пустяк в её понимании превращался в трагедию, а трагедия – в пустяк, и в данную минуту мир начинался ею и ею же заканчивался. Всё остальное было пришлым или выдуманным.

Травник был в совершеннейшем смятении.

– Девочка, послушай… Это же не значит, что я вечно должен быть рядом!

– Конечно, нет! Только я всё время боюсь, что однажды ты не придёшь.

– Есть способы, – неуверенно сказал Жуга. – Я бы мог… хм…

– У меня никого нет.

– Хочешь, я поговорю с хозяевами?

– Меня вообще тогда возненавидят.

Вновь повисла пауза.

– Дурацкое положение, – пробормотал Жуга и дёрнул себя за волосы.

Девица, конечно, была неправа. Травник знал немало людей, которые всё время жили под угрозой смерти: люди с астмой, люди с язвой, с грудной жабой, с больным сердцем. Наконец, солдаты (хотя мужчины всё-таки не женщины, у них другое отношение к жизни и к смерти). Но все они жили и ценили каждое мгновенье этой жизни, а при неизбежности смерти принимали её как должное. Или не принимали, но всё равно – жили! А здесь всё обстояло много лучше. Девушка знала, откуда исходит опасность, знала, как от неё уберечься. И всё равно боялась. Потому что маленькая, потому что слабая, потому что одна. Потому что каждый из нас иногда бывает небрежен.

Потому что однажды найдётся подонок, который поймает тебя и насильно ужалит пчелой.

Можно было объяснить ей. Дать совет, помочь, научить, найти заботливых людей, оставить лекарства. Немножко времени, три-четыре дня – и всё можно было поправить.

Но как раз времени и не было. Не было времени. Совсем.