«Я столько лет приходил к ней, – подумал травник, – помогал, но, по сути, было ли то помощью? Она ждала и верила, что я приду, а я даже имени её не помню».
– Как твоё имя? – спросил он.
Девушка подняла глаза. Опустила.
– Сусанна.
– Ах да. Тебя ещё прозвали Крошка Су[94].
Та надула губки:
– Мне не нравится это прозвище!
– Я не буду тебя дразнить, – успокоил её травник. – Просто вспомнилось.
– А тебя как зовут?
– Жуга.
– Какое странное имя.
– Ты права, – почесав в затылке, признал травник. – Для здешних мест звучит странновато. Если мы не хотим, чтобы нас нашли, лучше взять какое-нибудь другое.
– Может, Ливен? Или Гильом? Или, может, Иероним?
– Нет, это не подходит.
– Тогда, может, Этьен? Или Тибальт?
Травник с прищуром посмотрел на девушку.
– Не слишком ли рьяно ты за меня взялась? – то ли спросил, то ли укорил он её. – Поумерь пыл, девочка. Да и в любом случае всё это не годится. Ты слышишь, как я говорю? У меня нездешний выговор. С местным именем я привлеку внимание, люди сразу почуют неладное, подумают, что я сыщик или ещё что-нибудь такое. Проще взять какое-нибудь латинское имя, пусть думают, что я монах. При постриге часто дают новые имена.
– А ты монах?
– Нет, это только ряса, сама же видишь: тонзуры нет… Кстати, это мысль: надо будет забежать к цирюльнику. Жалко, ряса бернардинская, они почти не выходят в мир, но я что-нибудь придумаю. Яд и пламя, теперь много чего надо успеть сделать… Ну что ж, – Жуга хлопнул себя по коленям (похоже, он уже всё решил и теперь продумывал маршрут их будущего пути), – раз в Кортрейк нам не надо, двинемся в Лиссбург – я всё равно собирался туда заглянуть. Это займёт у нас дней пять, в лучшем случае четыре. Яд и пламя, многовато, но ничего не поделаешь – ехать нам всё равно не на чем, так что пойдём пешком, якобы я и взаправду монах. О! А назовусь-ка я Якобом! Тем паче скоро день святого Якоба. И насчёт мест врать почти не придётся – скажу, что я из Трансильвании, в последнее время там многие приняли католичество. «Брат Якоб Трансильванский». Как тебе это имя?
Девица уже вполне воспряла духом. Настроение у неё менялось, как погода осенью. Ничего особенного для такого возраста, но травник тем не менее подметил это, и в его душе тихонько зазвенели колокольчики тревоги. «Тот ещё характер. Ох, намучаюсь я с ней, – подумал он. – Впрочем, бог даст, не успею. Однако что-то очень уж везёт мне в последнее время на сумасшедших девок. Не к добру всё это».
– Якоб? – переспросила Сусанна, складывая руки на коленях. – Как будто неплохо! А я тогда…
– А ты останешься как есть, Сусанна, – осадил её травник. – И, пожалуйста, не спорь. Игрушки кончились. Ты даже не знаешь, в какие дела впуталась. Надеюсь, я успею пристроить тебя до того, как обо всём забуду.
– О чем ты забудешь? А в какие дела?
– Любопытство кошку сгубило… Ой, прости. Я не хотел.
Девушка, однако, всё равно надулась. Впрочем, ненадолго.
Пора было поесть и поискать ночлега. Их бегство было столь поспешным, что у них не оказалось ни денег, ни еды, ни тёплой одежды. Свой плащ Жуга отдал девчонке, сам остался в рясе. Но удача улыбнулась им, хотя и уголками губ: монах, которого Жуга ограбил, оказался ушлым малым – вместо грузиков, которые вшивают в платье для придания складкам монументальности, в уголках суконного гарнаша он запрятал мелкие монеты, одна из которых даже оказалась золотой. В придорожной гостинице травник купил ковригу хлеба, маленький дорожный котелок и наполнил флягу кислым прошлогодним вином, а сердобольная хозяйка угостила их вкуснейшим пирогом и подала кусок очень хорошего сыра, испросив взамен благословения. Пришлось благословить, причём отсутствие у травника тонзуры её нисколько не смутило. Вечером Жуга насобирал на лопухах улиток, и эти «устрицы бедноты» вкупе с кореньями, мучной подливой, молодыми побегами папоротников и дикой черемшой составили их ужин. Странник и девочка уже совсем собрались устраиваться спать, как вдруг Жуга насторожился, сел и потянул к себе посох.
– Что случилось? – встревожилась Сусанна.
Травник не ответил, продолжая всматриваться в ночь.
Пологий склон холма с той стороны, где громоздились остатки стены, порос чертополохом, бузиной, куманикой и шиповником – колючими невысокими зарослями, какими зарастают развалины и пустыри. Спрятаться вроде было негде.
– Там кто-то есть, – наконец сказал Жуга. – Сиди тихо, я схожу посмотрю.
– Ой, не надо!
– Я не уйду. Я только до стены. А то костёр мешает, понимаешь?
Девчушка натянула одеяло до глаз, будто оно могло послужить защитой, и испуганно кивнула, однако только травник встал, выпростала руку и вцепилась ему в рукав.
– Успокойся. Я только взгляну и вернусь.
– Не надо смотреть, – сказали вдруг из-за развалин.
Травника будто подбросило – через мгновение он уже стоял в разрушенном дверном проёме, боком, с посохом на изготовку.
– Кто здесь?
– Я, – сказала Зерги, выходя из темноты. – То есть мы.
Из темноты выступил ещё один силуэт, приземистый, мохнатый. Собака, понял травник. Впрочем, нет, пожалуй, не собака… Неужели волк?
