Десятая кружка пива шла с трудом, можно сказать – в мучениях. Иоахим Шнырь сопел и отдувался, наконец всё-таки сдался и поставил её на стол. Подпёр ладонью голову, зубами оторвал полоску мяса от копчёного бараньего ребра и принялся жевать, медленно двигая челюстями. Так он и сидел, уставившись в точку перед собой невидящим взором.
В корчму, под крышу, Шныря загнал всё тот же дождь, иначе он наверняка протопал бы мимо. А так – зашёл, обсох, согрелся и решил перекусить и выпить, да сорвался – начал пить за кружкой кружку, благо в кошельке ещё звенело. Впрочем, много ли того звона… Шнырь пропил и сегодняшний ночлег, и завтрашний обед, и даже ужин, но останавливаться не хотел, а может, не мог. Но и у тела были пределы. Иоахим уже четырежды выходил на двор, всякий раз возвращаясь продолжить, пока наконец его желудок не запросил пощады. Двигаться не хотелось. Есть не хотелось. Пить, к сожалению, тоже больше не хоте- лось.
Ничего не хотелось.
Дороги путались в ногах. Шнырь шёл скорее не «куда», а «откуда»: сперва просто бежал из Лисса, разругавшись с воровскими главарями, потом, уже в пути, полаялся и расстался с подельщиками, а день тому назад столкнулся с бравыми парнями, которым было велено поймать его и привести назад, пред светлы очи господина Цигеля, и наверняка не для того, чтоб угоститься кружечкой вина. Шнырь улизнул каким-то чудом, ему просто повезло: знакомый хозяин постоялого двора был дядькой тёртым и предупредил его, когда ребята начали выспрашивать, не пробегал тут, случаем, такой-то и такой-то. Шнырь не стал ждать, взял ноги в руки и рванул пешком куда глаза глядят. Он шёл всю ночь, включая утро. Единственным его попутчиком был дождь, мелкий, надоедливый, какой-то вороватый; он был одновременно и врагом, и союзником. Из-за него преследователи остались ночевать в гостинице. Из-за него Шнырь потерял терпение и готов был в петлю лезть, когда из пелены и мороси пред ним возникли три ступеньки старого трактира. Терять было нечего, к тому же у него была ночь форы (даже больше – дождь не думал прекращаться). Закоченелый, безразличный ко всему, Шнырь ввалился в тёмное пустое помещение, без торга выложил картавому хозяину полуфлорин, заказал похлёбки, жаркого, пива… и не нашёл в себе сил уйти. Днём громыхнуло. Дождь сменился настоящим ливнем, а через час утих, и выглянуло солнце. Корчма, однако, не спешила наполняться – зал оставался пустым, если не считать какого-то усатого типа, который заявился ближе к полудню, перекинулся с хозяином приветствием и парой слов и теперь сидел возле камина, дымя трубкой и потягивая подогретое лувенское.
Хозяин с полотенцем через плечо остановился у стола, где обосновался Шнырь, собрал пустые кружки и вопросительно взглянул на Иоахима.
– Будете ещё заказывать? – спросил он. – А?
Шнырь подумал и помотал головой:
– Не, пока не буду.
– Тогда соблаговолите расплатиться.
– Чего?
– Чего, чего, – с неудовольствием ответил корчмарь. – Деньгу гони!
– А… так бы сразу и сказал.
Шнырь залез в кошель, нащупал последний полуфлорин и выложил его на стол. Несколько мгновений оба молча смотрели на монету, хозяин – в ожидании заказа, Шнырь – в ожидании сдачи. Пауза затягивалась.
– Вот скажи мне, старик, – неожиданно для самого себя спросил вдруг Шнырь, – ты бы как хотел умереть?
Подобные вопросы, похоже, составляли неотъемлемую часть работы корчмаря. Во всяком случае, с ответом старикан не медлил.
– Я, батенька, не хотел бы умирать вообще, – ответил он, подбирая монетку и пробуя её на зуб. – Но раз уж всё равно придётся, то лучше бы дома и как можно позже.
– А я вот не знаю, как бы я хотел, – признался Иоахим и переложил голову с одной руки на другую. – Вот сижу и думаю, что будет, когда меня не будет. Тебе-то, дед, хорошо: сидишь у своих бочек, протираешь кружки, копишь гроши и патары, а срок придёт – загнёшься в своей постели. А тут пырнут ножом, столкнут в канаву – и подыхай до срока. А потом чего? «Амен, не амен, а будешь в ямен», поял? Зароют меня в землю или сожгут, вот и вся недолга. Так черви сожрут, а этак по ветру развеют, крупинки не найдёшь. Мерзко, да? Молчи, дед, сам понимаю, что мерзко. Вот, по-твоему, как лучше – чтоб сожгли или чтоб закопали? А?
Корчмарь пожал плечами:
– По мне, и то, и это – всё едино, лишь бы не живьём. Коли хотите знать моё мнение, юнкер, то вы слишком много выпили, ежели вас такие мысли начали одолевать. В вашем возрасте о жизни думать надо, о гульбе, о бабах, не о смерти. У вас впереди ещё много всего. Итак, я могу принести ещё жаркого с капустой или с кашей вместо сдачи. Или воды, чтобы вы протрезвели, – это бесплатно. Хотите?
– К чёрту воду, – взорвался Иоахим, – и капусту с кашей к чёрту! Ничего не надо! Отстань от меня, дед, поял? И так тошно. Не учи учёного.
– Ну как хотите. – Корчмарь пересчитал монетки в кармане, выбрал четыре медных кругляша и столбиком сложил их перед Иоахимом. – Вот ваша сдача, вот.
