Снаружи послышался топот копыт. Шнырь насторожился и завертел головой, в глазах его проглянул испуг. Но лошадь была одна, да и приближался всадник не с той стороны, откуда Шнырь явился в «Три ступеньки», и он успокоился. Тем временем всадник подъехал, остановил коня, слез, распахнул дверь и вошёл. Это оказался высокий толстяк с мрачным одутловатым лицом, на котором застыло выражение брезгливого недовольства; он был одет во всё серое и с ног до головы испачкан грязью. Если приглядеться, на его лице и шее можно было заметить странные следы – какие-то большие пятна, волдыри, будто его кусали пчёлы. Не удостоив взглядом ни усатого, ни Иоахима, он бухнулся на лавку, сморщился, отбросил плащ, стащил перчатки, хлопнул ими по столу и коротко потребовал:
– Вина.
– Красного или белого? – мгновенно вскинулся корчмарь.
– Красного и подогретого. – По тому, как толстяк заказывал, становилось ясно, что и деньги у него водятся, и распоряжаться он привык. – И сообрази чего-нибудь на закусь.
– Не извольте беспокоиться. Э-э… лошадь расседлать?
– Не надо. Я здесь не надолго.
Господин заметно нервничал в ожидании заказа – ёрзал, барабанил пальцами, выглядывал в окно. Шнырь исподтишка косился на него. Крепкая заноза донимала дядьку, не иначе: за Иоахимом тоже гнались, но рядом с этим типом в сером он смотрелся просто воплощением спокойствия. Впрочем, тут дело было скорее в мере выпитого пива, нежели в храбрости. Наконец кабатчик Вольдемар принёс вино, пол-окорока, хлеб и сыр и удалился. Толстяк залпом осушил полкружки, опустил её и встретился взглядом с Иоахимом. Шнырь поднял свою кружку в знак приветствия, но тот не обратил на него внимания и занялся едой.
Шнырю, однако, хотелось поболтать.
– Спешите, господин хороший? – поинтересовался он.
Серый посмотрел с недоумением, будто с ним заговорила кошка или табуретка.
– Я тоже спешу, – осмелел Шнырь. – Тока вот погода, чёрт её дери. Я ночью шёл, так дождь мне все мозги прокапал. Давно такой весны не помню. Далеко путь держите?
Не удостоив его ответом, толстяк безразлично отвернулся, но через мгновение вдруг снова поднял голову и вперился в Шныря, как сыч под вечер. Парню аж не по себе сделалось, так изменился его взгляд – стал пытливым, насторожённым, очень внимательным: господа так не смотрят, а если смотрят, то на что-то очень важное, чем никак не может быть подвыпивший бродяга за соседним столиком. Шнырь не решился продолжить, и некоторое время они молча переглядывались. Тут хозяин весьма кстати принёс большую миску жареной козлятины со сладким перцем, чесноком и сыром и опять собрался удалиться, но серый жестом удержал его и о чём-то спросил. Кабатчик посмотрел на Иоахима и так же тихо ответил. Шнырь уткнулся в свою кружку так резко и демонстративно, что едва не выбил себе зуб. До него долетали лишь обрывки разговора: «Что за…», «Я не…» и «Давно сидит…». Шнырь слышал, как толстяк откашлялся, прочищая горло, пробормотал что-то вроде: «Всё равно придётся» – и умолк. А через минуту перед Иоахимом словно сама собой вдруг оказалась маленькая кружка с подогретым вином. Когда же он с недоумением поднял голову, то столкнулся взглядом с лысым корчмарём, который указал ему на господина в сером платье.
– Вас, – доверительно поведал он. – Интересуются.
Запах от вина шёл восхитительный – не чета той бурде, какую Шнырь за жалкие гроши сосал всё утро. Господин в сером кивнул и указал на лавку рядом. Шнырь вслепую, со второго раза, сгрёб со стола кружку и на ватных ногах направился к камину.
«Шпик! – решил он. – Или, не дай бог, кто-то из воров. Ох, отрицаю Господа, везёт же мне – опять я влип!»
Он подошёл и сел напротив. Кружки стукнулись. Беседа началась.
– Как тебя звать? – спросил всадник, терзая ножом козлячий бок.
– Симон, – не моргнув глазом, моментально соврал Шнырь.
– Симон… – Во взгляде толстяка проглянуло неодобрение. – А может, ты ещё и Пётр? Как тебя звать по-настоящему?
– Иоахим, – поколебавшись, признался тот.
– Так-то лучше. Странствуешь?
– Типа того, – Шнырь сделал неопределённый жест, – брожу.
– Здешние места хорошо знаешь?
– Здешние места? Чего ж не знать. Конечно, знаю.
– Где ты вырос?
– Я-то? Возле Лауэрзее.
– Тогда назови мне пару городишек рядом с Нимвегеном. Можешь?
Шнырь хотел послать его подальше с этакими расспросами, но неожиданно для себя ответил. То ли благоразумие взяло верх, то ли хмель, а может, нюх вора на скорую наживу. Так или иначе он решил послушаться внутреннего голоса.
– Запросто! – сказал он. – Вот: Этсен, Стефансверт, Руремонд… Ещё есть Ньюве-Ваалем, только он ниже по течению, почти у самого залива.
– Как лучше всего попасть отсюда в монастырь святой Клариссы?
– Это в тот, который на песках? А по тракту. Прямо на север, мимо плотины старого Ганса, потом через лес. Два-три дня пешим. На лошади меньше.
– Как зовутся жители Эйндховена?
– Известно как! – Шнырь расплылся в ухмылке. – «Засовщики».
– Сколько дней пути от Боосхомской пристани до Маастрихта?
– А нискока!
– Нисколько? – удивился толстый. – Это почему?
