Кукушка полностью

Что говорил ей травник? А Единорог? Что говорил загадочный высокий, бывший то ли богом, то ли полубогом, то ли вовсе демоном? Он ведь что-то ей сказал на той поляне. Только она не помнила. С ней слишком многое произошло в последнее время, много такого, что стирает память. Но предназначение Судьбы скребло ей душу, не давало ей ни счастья, ни покоя. Она странствовала, принимала беды и нужду, терпела грубость и насилие, боялась и страдала, но при этом никто не гнал её с насиженного места: семена этой беды – благословение или проклятие – она несла в себе. Избавиться от них было невозможно.

– Я что-то должна сделать, – пробормотала она, глядя в тлеющие угольки. – Что-то сделать я должна. Иначе это никогда не кончится.

Михелькин, сидевший по другую сторону костра, встрепенулся и вопросительно взглянул на девушку, но та помахала ему рукой: мол, ничего, привиделось во сне, сиди, и тот успокоился.

Ялка уверилась в одном: ей нужно разыскать травника. Необходимо разыскать во что бы то ни стало. Чтобы спросить, что он задумал. Даже если он решил её убить, замучить, сжечь, отдать монахам, она должна его спросить.

Должна.

С этой мыслью, подарившей ей какое-то странное успокоение, она снова уснула и спала, покуда чей-то крик опять её не разбудил.

Но это было после.

Браслет был чудо как хорош – широкий, увесистый, по всей поверхности украшенный чеканкой и каменьями, да и золото, насколько мог видеть Михелькин при свете факела, было чистым – не герагольд и не электрон[95]. Оно отливало настоящим жёлтым блеском, без всякой зелени и красноты. К тому ж у этого браслета было ещё одно немаловажное достоинство – он был разъёмным, то есть на шарнире и застёжке.

А значит, его можно было снять, не отбивая у статуи руку.

Ялка и коротышка Карел спали у погасшего костра. Михелькин стоял на страже. Вокруг царили тишина и мрак. Каменную дверь прикрыли, в склепе сделалось тепло. «Капкан» был восстановлен в первозданной чистоте жуткого замысла и занял своё место у порога. Делать было нечего. Чтобы не заснуть, Михелькин связал из прутьев факел и теперь бродил между рядами статуй, разглядывая их и вздыхая. Рассматривал он в основном украшения – сами изваяния подгорных королей его мало интересовали. Сперва, конечно, ему было странно видеть эти плоские лица, коренастые фигуры, бороды до колен и всё такое прочее, но вскоре он привык. Народец и народец – две руки, две ноги, одна голова, а остальное не суть важно. Высечь можно что угодно, хоть чудовищ, хоть химер. Что он, статуй, что ли, не видал? В ином соборе показистей будут.

Другое дело золото.

С первой минуты, как только Михель увидал сие великолепие, он задумал прихватить какую-нибудь безделушку или самоцвет. Карел-с-крыши это злонамерение распознал и строго пригрозил, чтоб Михель этого не делал. Он был сердит до безобразия, ругался и размахивал кинжалом, Ялка встала на его сторону, и Михелькин для виду согласился, а про себя решил тайком попробовать и положился на авось. Как только все уснули, Михель принялся за дело, торкнулся туда-сюда и отступился: украшения сидели на удивление крепко. То ли двараги обладали секретом обработки камня, то ли украшали статуи на месте, то ли знали, как соединять края металла незаметно. Во всяком случае, свои сокровища подгорный народец отдавать за просто так не собирался. Пояса и перевязи, впрочем, были с пряжками, которые можно было расстегнуть, но пояс – вещь заметная: сними – и спутники сей час поднимут крик. Браслет или кольцо – другое дело. У иных браслеты были на запястьях и локтях, по две-три штуки, тонкие и толстые, на всякий вкус и цвет – поди запомни, сколько их там. То же самое и перстни. Можно было попытаться свистнуть парочку-другую, но, как говорилось выше, большинство из них вросли в камень и сниматься не хотели. Наконец Михелькин наткнулся на этот браслет с разъёмом и теперь стоял в молчаливом раздумье: брать или не брать. Факел потрескивал, бросая на суровое каменное лицо оранжевые блики.