Счастливые люди счастливы разным счастьем. Несчастные несчастливы одинаково. Так и с любовью. Всяк любит по-своему. Порою человек и сам не знает, любит он иль нет. Сколь часто приходилось слышать мне: «Наверное, я её люблю», «Ой, девочки, я, кажется, влюбилась!», или: «Это похоже на любовь». Но когда человек кого-то (или что-то) ненавидит, у него нет на этот счёт никаких сомнений. Ненависть распознаётся нами сразу и безошибочно.
У каждого плода, у каждой снеди на столе свой вкус и запах. Сыр пахнет сыром, хлеб – хлебом, а вино – вином. Человек порой затрудняется с выбором, но питается на свой вкус, и вкусы те различны. Но если снедь испортилась, она становится одинаково плоха и отвратительна, сколь ни была бы хороша до этого, и тогда она распознаётся безошибочно и сразу.
Моё мнение таково, что ненависть – это просто сгнившая любовь. Поселяя в своём сердце зёрна ненависти, люди убивают любовь. Человек бывает настолько низок и подл, что в состоянии испортить и сгноить любую благодать, в том числе и душу, а значит, и бога в себе, ибо душа и есть частица бога. Изгоняя из себя бога, люди сами порождают в себе дьявола, сами воплощают в жизнь дьявольскую сущность. И сущность эта – сгнившая Идея бога. И тогда это действительно проявление Зла. Самого что ни на есть реального и сущего.
Почему же Зло и темнота так связаны? Этого я знать не могу. Предполагаю только, что Зло трусливо и слабосильно, оно живёт, размножается и вырастает сильным и опасным, только пока его не видят; потому-то всякое Зло и прячется в темноте. Зло прячется в тени Добра. И тьма в людских душах есть самое страшное. Страшнее в этой жизни я ничего не могу себе представить».
* * *К утру промозглый воздух в комнатушке сделался душным и спёртым. Фриц проснулся с головной болью, с зудящими от блошиных укусов ногами, но услышал голоса и решил пока не вскакивать и притворился спящим. Октавия сладко посапывала с пальцем во рту, свернувшись калачиком и обняв деревянного Пьеро; её синие волосы разметались по подушке.
Говорили двое. Фридрих осторожно выглянул из-под одеяла и разглядел всё тех же поэта и кукольника, сидящих за столом. Лица у обоих были мрачные, осунувшиеся, в саже. Йост восседал на табуретке, пыхал трубкой и покачивался. Несмотря на духоту, он был в мягкой чёрной шапочке, которую постоянно то натягивал на лоб, то сдвигал обратно на затылок. Стул загромождала ребячья одежда, поэтому Карл-баас приспособил под сиденье барабан. В воздухе висел табачный дым.
– А вы подозрительны, господин кукольник, – лениво посасывая трубочку, продолжал поэт. – Всю ночь не спали. Не поверили мне? Небось решили, что мы крадём детей и продаём их маврам?
– Маврам? – фыркнул тот. – Какая чушь! Нет, ничего такого я не думал. Что вы о себе вообразили? Вы, может, и мошенник, но не подлец. У меня и без этого было достаточно поводов не спать.
– Ну и правильно, что не думали. А что за поводы?
Кукольник набрал в грудь воздуху, привычно попытался откинуться на спинку стула и чуть не упал с барабана. Ухватился за краешек стола, посмотрел на кровать, где спали дети: не проснулись ли? Фриц торопливо закрыл глаза.
