Сегодня был ветер. От его порывов дребезжали стёкла в окнах, с крыш летела черепица, а вокруг монастыря весь день раскачивало тополя до скрипа и один переломило пополам. Эфемер весны стал видимым и осязаемым, оделся плотью, поднялся на ноги и двинулся по миру, рассыпая зелень и гоня по небу дождевые облака. Земля вздохнула наконец – и начала цвести.
Весенний день год кормит – истина известная. Хозяйство оживилось. Все работы в обители полетели полным ходом. Если из монахов кто и вспоминал о девушке, она сама о том не знала. Не хотела знать. Давленье стен и потолка день ото дня становилось всё более тяжёлым и гнетущим. Она старалась меньше думать и не ждать. Жизнь закруглялась, замыкалась в круг, в кольцо, суля кому-то возрождение, кому-то смерть.
Кому-то, может быть, перерождение.
Но что-то изменилось. День за днём, месяц за месяцем последние полгода-год Ялка теряла всех, кого любила или даже знала. Под конец и вовсе не осталось никого (нельзя же было, в самом деле, таковым считать пройдоху Карела). Прежняя жизнь кончилась, уйдя сперва в воспоминания, потом в небытье. И вот внезапно появилась ниточка из прошлого, знакомый травника, не враг, не друг, кто-то третий. Что можно было ожидать от него, чего нельзя, к чему вообще всё это, было непонятно. Появление этого человека не принесло ни страха, ни облегчения. Чувство, наверное, было сродни тому, которое испытывает висельник, у которого оборвалась верёвка: хорошо, что жив, но сколько ж можно мучиться, скорей бы всё кончи- лось…
И интерес: помилуют иль снова будут вешать?
Из разболтавшейся обкладки переплёта выпало стекло. Выпало наружу и разбилось – не собрать. Всю ночь сквозило, тонкое одеяло не спасало от холода, Ялка распотрошила подушку, выдрала большущий клок соломы – заткнуть дыру, но помогло это мало. Она не выспалась и следующий день продремала. Привычный распорядок поломался, и следующим вечером она долго лежала без сна, вслушиваясь в завывания ветра и шаги караульных (после памятного визита Карела стражу удвоили). И лишь поэтому, наверное, смогла услышать шорох и увидеть в лунном свете, как земля в углу её каморки начала шевелиться, вспучиваться, а потом она осела, и в полу образовался лаз шириною с ладонь. Ялка умолкла и замерла. Сердце её колотилось как бешеное.
Некоторое время ничего не происходило, затем в углу возникло шевеление, и Ялка различила усатую серую мордочку с чёрными глазами-бусинками – она торчала там, в дыре, и подрагивала, нюхая воздух. И только убедившись, что опасности нет, зверёк вылез целиком.
Крыса, поняла Ялка. Это крыса.
Первый и вполне естественный порыв швырнуть в тварь чем-нибудь тяжёлым девушка подавила, вместо этого подобрала под себя ноги и прикрыла их одеялом (пальцы, правда, сразу вылезли в дыру). Меж тем крыса, виляя задом, вперевалочку разведала окрестности и направилась к столу.
Показалась вторая.
Забыв про холод и своё тяжёлое положение, Ялка затаив дыхание следила за развитием событий.
Третья крыса была больше предыдущих и едва протиснулась в образовавшуюся щель. Нашла на полу какую-то крошку и принялась её грызть.
Выглядело всё это подозрительно знакомо. Крысы не таились и не обращали внимания на девушку, хотя и догадывались о её присутствии – всё время замирали, делали стойку, нюхали воздух и косились в её сторону.
Косились, но не убегали.
И вдруг её осенило.
– Не может быть… – пробормотала она. – Не может быть… – И тихо позвала: – Адо… хм-м… Ты кто, Адольф или Рудольф?
Она и впрямь задумалась, который из них кто. Хотя звать всё равно смысла не было – имена, которые дал крысам травник, для самих зверьков ничего не значили. Если это, конечно, и впрямь были они… Но попробовать стоило.
Она даже заёрзала от волнения. Сосредоточилась. В голове вдруг снова сделалось пусто и звонко, как тогда, в избушке травника, за спиной возникло ощущение разверстой пропасти, откуда потянуло ветром.
Крысы перестали бегать, бросили еду, которую успели найти, вприпрыжку подбежали к кровати, забрались на одеяло и замерли, уставившись на девушку как зачарованные. А ещё через миг пузырь холодной пустоты у неё в голове лопнул, затылок обожгло горячечным теплом, и мозг наполнили обрывки слов и беспорядочных, мечущихся образов.
